«Мы, девочки из бедных семей, должны помогать друг другу»

Это была самая настоящая дыра, местами действительно омерзительная и, к тому же, выкрашенная в чёрный цвет. Но девчонки её почему-то любили, вероятно, за дешевизну, а, вероятно, потому что с клубами тогда вообще было негусто. Обычно я не заглядывал на танцпол, а просто сидел и пил с ними за длинным столом, облагороженным морилкой, чтобы не было видно застарелых пятен на столешнице. Это сейчас все знают название «чилаут», а тогда мы звали это место «предбанником».

Публика вполне соответствовала заведению с народными ценами. Там двигались белым (кололись героином – «угол» белого тогда стоил дешевле бутылки импортного пива) прямо в туалете, даже не прячась в кабинку, употребляли прочие препараты и потом ловили невидимые звёздочки под «техно» с обессмысленными лицами. Я выделялся среди них не только одухотворённым взором, но и тем, что представлял из себя честного алкоголика.

Я не помню, что тогда послужило поводом для вечеринки. То ли одна из девчонок удачно раздела группу тюменских вахтовиков на съёмной квартире, где они щедро расставались с заработками, пуская пьяные пузыри. То ли удачно продалась партия поддельных дипломов или лотерейные билеты хорошо ушли, не припомню. А может, кто-то из них в очередной раз выходил замуж, встречал любимого из армии, или провожал его туда – не помню. Помню только, что денег у нас хватало.

Как часто бывало в те суматошные годы, я оказался в цветнике один. – Пей, Макс, – кричали они, – пей, как в последний раз!
И я, конечно, пытался соответствовать. Но челябинская чуйка – жуткая вещь, это застарелое чукалово, вбитое в подсознание на уровне инстинкта, страшно мешает веселиться в публичных местах. Я нервно оглядывался в поисках свободного выхода, привычно нашаривал глазами наиболее отбитых охранников, потенциально опасных наркоманов, да и вообще всё вот это.

За соседним столом волновалась группа рабочей молодёжи в эластиковых костюмах. Им больно было видеть, как разухабистый молодой человек в одиночку пьёт сразу с десятью девушками, наглый как султан в гареме. Они исподлобья бросали в нашу сторону красноречивые взгляды. Я, на всякий случай, украдкой спрятал в рукав вилку. Мало ли, думаю, столько народу – это слишком даже для меня, а я тогда был в хорошей форме.

– Да расслабься ты уже, – улыбалась мне В., – мы тут часто сидим, тут безопасно.
– Угу, – отвечал я, делая вальяжный вид. Конечно, у В. был чёрный пояс по карате кёкусинкай, но это сомнительное преимущество в настоящей пьяной сваре в полутёмном предбаннике клуба, где пять минут назад какая-то девица присела помочиться прямо посереди мужского тулета, да так и задремала, журча на корточках. Когда охранник толкнул её ногой в плечо, она рухнула на бок, но так и не проснулась.

Наконец, этот момент настал. От юной биомассы отлепился самый смелый – как сейчас помню, очень высокий и тощий – молодой человек с нервным лицом, подошёл к одной из девушек и храбро бросил:
– Ну чё, сидишь такая красивая, пойдём к нам? Отдохнём.

С меня слетел хмель. Стульев там не было, мы сидели на длинных лавках, вылезать было неудобно. Я начал было неловко вставать, но В. сильно дёрнула меня за руку со словами: «Сиди и пей, мы сами справимся». Я начал слегка удивляться, но до конца удивиться не успел. Потому что М. встала с места, посмотрела ухажёру в глаза и с вызовом сказала:
– Слышь, пацан. Это моя тёлка, понял?

Пацан не понял. Он глупо улыбался и переводил незадумчивый взгляд с одного девичьего лица на другое. Тогда М. взяла подругу за уши и смачно всосалась ей в губы. Через десяток-другой секунд, выждав, когда градус охуения юных масс раскалится как вольтова дуга, М. отпустила девушку, снова повернулась к хулигану и с нажимом повторила:
– Это. Моя. Тёлка.
– Я же говорила, – шепнула мне В. – Этот фокус всегда срабатывает. Сто раз проверяли. Работает всегда. Со всеми и везде. Так что открой-ка ещё бутылочку.

Вы прослушали отрывок из радиопередачи «Годы и дни. Писатель вспоминает». У микрофона был Максим Бодягин.

Человек-судак

Расскажу вам, почему не принимаю приглашения выпить от малознакомых людей. Не то, чтобы я, например, не выпиваю. Разумеется, выпиваю иногда. Вообще, с «совсем непьющими» же вариантов-то немного: твм либо алкаш на ремиссии (а уж если он ещё и хвастается там, что не пьёт – жди подвоха, может сломаться в любую секунду), либо наркоман, либо последствия травмы, либо здоровье не позволяет. Две последние категории – самые мирные. Ну, ладно, одна.

Но, вернёмся к теме. Как-то раз друзья позвали меня попить пивка в чисто мужской компании, давно не виделись, посидим, шумно сдвинем кружки, галстук на бок, вспомним былое, хором нассым в сугроб, кто сумеет начертать жёлтым «Клеопатра» – получит приз: по сухарику в каждую ноздрю. Вот это всё. Ну, вы понимаете, что происходит, когда взрослый собственник бизнеса регрессирует до второкурсника в закрытом ресторане «для своих».

Я просил об одном: ребята, только без друзей. Пожалуйста, если у вас есть друг детства, приведите его в песочницу и бросьте там, без компаса, средств связи и фальшфейера. Дайте ему бутылку водки, гитару и портрет Ирины Понаровской, пусть они любуются друг другом.
– Не надо тащить друзей с собой, давайте без групповухи, – умолял я.
– Ну, что ты, как можно! Конечно! Будем играть в иллюминатов, бухаем узким кругом, по-сектантски, тайно, – уверяли меня они.

Вы уже поняли, что будет дальше, да? Правильно. Несложно догадаться. Когда я приехал в заведение, там уже были два наших старинных друга, которые уже с обеда пили водку. Они, вообще, милые, но просто пили уже с обеда. Водку. Про нашу договорённость они узнали случайно, приехали пораньше, были страшно рады, так страшно, что стало реально страшно, Это же водка. Остальные иллюминаты подтянулись с опозданием, когда я уже успел покрыться инеем, пытаясь вежливо объяснить, что наследие Высоцкого я уважаю, но петь не буду.

Если бы мы создавали с этими парнями тайную секту, то обосрались бы на следующий день. Все тайны коту под хвост. Каждый из них, представляете? Ка-а-аждый притащил с собой друга. После красивой презентации в духе «мы с ним огонь и воду», Друг №1 за четверть часа накидался так, что его глаза превратились в два мутных лазера, ползающих по телесам чужих женщин. А,повторюсь, мы сидели в нормальном заведении, куда кого попало не пускают, там за хамство можно с равным успехом и на подвал поехать, и в лесопосадки.

Я не буду живописать всю эту дикую алкогольную муть. Скажу так: это длилось слишком долго. Напоследок Друг №1 заказал себе судака, а мои «иллюминаты» шепнули, что пора разъезжаться разными машинами, Встречаемся в Baboushka, шепнули они и растворились во мраке зимней ночи. Поскольку во всей гоп-компании обеn бодхисаттвы давал только я, то и Друг №1 достался мне. Со своим ебучим судаком в длинном пластиковом контейнере, который пришлось примотать ему к пузу скотчем. Это не для того, чтобы он его не проебал, нет. Просто наличие судака его как-то успокаивало. Он что-то шептал судаку и я уверен, что судак что-то шептал ему в ответ. К счастью, скотча мы намотали много, поэтому платоническая фаза их отношений не могла перейти в острую. Не улыбайтесь, ехать в такси с незнакомым человеком, котоый разговаривает с приклеенным к пузу судаком – это не так весело.

Но самое печальное случилось, когда этот бессмысленный кусок протоплазмы с заднего сиденья крикнул таксисту: «Слышь, ты, пидарас». В Челябинске вообще опасно говорить такое людям. А уж если это таксист, сплошь покрытый портаками уголовной тематики, то… Вы понимаете. Сидя рядом с водителем, я услышал, как у него скрипнули зубы. Увидел, как побелели костяшки пальцев. Сзади раздалось повторное: «Слышь, ты, пидарас». Я сказал:
– Простите его, пожалуйста. Я его не знаю, но знаю, что это говорит не он. Это водка говорит.

Водитель хмуро кивнул. Из кармашка на двери, слева от него, торчал нож с тёмным лезвием и наборной рукоятью. Я сказал:
– Остановитесь, пожалуйста, на площади. Этот мужчнна выходит.
– Э, кто выходит? Ты чё?! – забыковал любитель судака.

Я вытащил его из машины прямо на остановке, на площади Революции, стараясь не оторвать судака. На ум почему-то пришёл Куато, гипнотически шепчущий: «Open your mind, mister Quade! Open your mind». Пациент визжал, брызгал слюной и махал руками, поэтому пришлось влупить ему красивый фронт-кик в грудину, чтобы его жопа под правильным углом вошла в ближайший сугроб. Где он и окуклился, обиженно шепча судаку что-то на их собственном интимном языке. Через пару минут мы с таксистом приехали в «Бабку».
– Спасибо вам большое за понимание, – сказал я.
– Вам спасибо, – ответил водитель. – Я думал, убью. А мне так нельзя. Я обратно не хочу.
– Понимаю, – ответил я и распрощался.

Стоит ли говорить, что мои беспечные друзья щебетали как ласточки? Что их глаза были столь невинны, что позавидовали бы и невесты Христовы? Вспомнился анекдот:
– А что вы думаете о корпускулярно-волновом дуализме света?
– Я не Света, я – Наташа.

Вот и там был подобный же уровень взаимопонимания. Короче, теперь вы знаете, почему я такой. Почему я предпочитаю с друзьями пить чай и курить кальян. Тот случай переполнил и без того небольшую чашечку моего терпения. Возможно, здесь должна быть какая-то высокомудрая Мараль, но я не педагог младших классов, простите. Да и работы дофига.

Семейные карантинные новости (бонус-трек прилагается)

Вчера вечером звоню тётке, переживаю, как она там. Она стала совсем стара, но бодрится, делимся маленькими семейными новостями. Я сетую, что читал где-то, как кто-то из чиновников обмолвился, мол, полное снятие ограничений возможно в феврале. Вот, говорю, может так случиться, что до зимы не увидимся.

Тётка смеётся (курит же ещё, поэтому смех такой клекочущий) и говорит: всё переживём, милый, всё. Это ты ещё холеру не застал. В Одессе ж была холера. А тогда, рассказывает она, было популярно дивное танго «На Дерибасовской открылась пивная», и вот на этот-то мотив народные таланты сложили песню, из которой я узнала слово «обсервация». И цитирует песню по памяти. Потом помолчала и говорит: прости, милый, что учу тебя таким вещам. Я говорю: перестань, у меня уже борода седая. Она говорит: никак не могу к этому привыкнуть. Всё переживём, всё.

Вот оно, холерное танго:

На Дерибасовской случилася холера —
Её схватила одна блядь от кавалера.
Пусть Бога нет, но Бог накажет эту бабу,
Что в подворотне где-то видала арабу.
Вот из-за этой неразборчивости женской
Холера прёт уже по всей Преображенской.
Заговорили о холерном вубриёне
На Мясоедовской, в порту, на Ланжероне.
Чтоб я так жил, как мне нужна эта холера!
Но тут врачами была выдумана мера,
Чтоб в страшных муках всем нам не усраться,
Определили нас в одну из обсерваций.
Нет, нам вакцин-таки французских не давали,
Велели, чтобы жопу хлоркой обмывали,
А чтоб имели мы к тому чего смешного,
К нам подсадили даже Мишу Водяного.
Чтоб я так жил, какой обед нам подавали —
Его гуляш вам захотелося б едва ли
Зато еду мы получали троекратно —
Какого хера вы б хотели за бесплатно!
Затем врачи нас всех забрали на заметку,
Велели всем они покакать на газетку,
И как сказала тётя Соня с Молдаванки —
Засрали все, бля, с-под майонеза банки!
Нет, за любовью женской мы-таки не гнались,
Молили бога, чтоб роскошным был анализ.
Какую даму за говно вы б не спросили,
Она кокетливо ответила вам — «Или!»
Вот вам история одной из обсерваций,
Где нам пришлось для государства обосраться,
И вот вам песня поколеньям в назиданье
За ту холеру, что досталась на свиданье
с Одессой-мамой…

Не пропадёт ваш скорбный труд

Декабристы, как ни странно, оставили светлый след в моём девиантном детстве. Правда, сначала туда прокралось наше всё — Александр Сергеич, а остальные на уже унавоженную им почву, так сказать, припёрлись. В один холодный весенний день меня приняли в пионеры и я поехал в Копейск, похвастаться бабушке красным галстуком.

Потом мы, разумеется, с пацанами пошли на болото, чтобы вывозиться в тине и грязи, построить шалаш из камыша, ловить мормыша и личинок стрекозы, запекать в костре картошку, в общем, заниматься всем тем, чем обычно занимаются десятилетние люди.

Потом мы замёрзли и пошли, как были, в тине и травяном соке, к Сане. Или Лёхе, или Серёге, за давностью лет уж не помню, как их звали. Не важно. А важно, что когда с черно-белого телевизора поднимаешь кружевную занавеску, там показывают кино. Телевизор тогда был полным говном, конечно. Всего два канала, которые в обед не показывают (у них же обед), по обоим каналам сплошной кобзон, какое-то документальное говно и новости про рост надоев. Всегда.

А тут вдруг, внезапно, кино. Это был «Дубровский» и оказалось, что вся эта история с медведем и пистолетом, с униженным отцом и местью, и передачами записок Маше через тайное дупло — это лучшее в мире зрелище для пацана. Так я полюбил Пушкина. А потом я попытался его читать (всяко лучше, чем смотреть про неуклонный рост надоев под завывания Зыкиной) и первое, что прочёл, был «Граф Нулин», так моя любовь окрепла и вознеслась до небес, потому что это гомерически смешная поэма.

И так мы добрались до декабристов, через тернии и звёзды моего унылого и страшноватого детства. В библиотеке мне попалась книжка про декабристов и Пушкина, посвящённая их домашним альбомам. У них было такое популярное развлечение — раз уж ты пришёл в гости, выпил хозяйского лафиту, в декольте чужой жене заглянул, да ещё и съел, что нашёл, будь добр, изволь в отместку в альбоме стишок накропать или там рисунок какой нацарапать.

У девочек в моём классе такая болезнь называлась «анкетки» — толстые тетрадки, полные сопливой чуши, принцесс и завитушек. Ну и чо там декабристы ваши, брезгливо протянул я и открыл книжку, потому что там ещё и Пушкин был, а он был пацан, что надо, и трость его весила целый пуд.

И оказалось, что они все, сука, художники и поэты! Все! Все до единого! Что они рисуют как боги и пишут почти как А.С., все эти Кюхли, Пестели и прочие рылеевы. Короче, когда я отдавал книгу обратно в библиотеку, в моих ушах играла траурная музыка. Они оказались живыми, эти чуваки со смешными бакенбардами. Они не будили Герцена, они рисовали, пили шампанское и ухаживали за тогдашними дамами, позволяя себе фривольности. Ну и воевали, конечно. В охренительно красивых доломанах, с щёгольски наброшенными ментиками, в начищенных киверах, с блестящими саблями на охренительных конях.

Такими они и остались в моей памяти. Какими-то живыми. А, вспомнил. Я тогда до смерти хотел научиться рисовать что-то более осмысленное, чем палка-палка-огуречик. Поэтому меня так и зацепил тот факт, что в том кругу это умели делать все, а я, как дебил, какой-то сраной мраморной головы изобразить не могу, не то, что живого человека, сплошные имбецильные круги и «соломенные штрихи». Потом научился, конечно, но это уже другая история.

Коиба, революция и ром

Помню, когда я был маленьким, то наутро после Нового года все взрослые раздражающе спали и играть было не с кем. Более того, при попытках с ними поиграть, взрослые реагировали болезненно странно. Даже если напомнить им, что вообще-то уже десять утра и никогда сроду никто столько не спит.

На помощь приходил телевизор, у которого в те поры было всего две кнопки, а редкие цветные телепередачи помечались в программе гордыми буквами ЦВ, вот так, наглым капслоком в скобках. Утром первого января всегда показывали зажигательные кубинские боевики про patria o muerte и про как потом лихие барбудос надавали по соплям црушной сволочи в Заливе Свиней. Я сидел под ёлкой и шёпотом подпевал «El pueblo unido jamás será vencido» и аккуратно, чтобы никого не разбудить, махал в такт игрушечным автоматом.

cubana

Позже, много позже, у меня случился девиантный дружбан — фарцовщик, выпивоха и бандит. Он вырос на Кубе и, с его слов (подтверждённых, впрочем, его родителями) уроки карате ему давал майор местного КГБ за два мешка картошки в месяц. Персональные тренировки для них с братом. За картоху. Целый майор госбезопасности. В общем, не жировали там чекисты.

Потом, уже когда СССР треснул по швам, некоторые мои друзья съездили на Остров Свободы, чтобы отведать жарких революционных тел. Приехали подавленные. Сказали, что на Кубе хорошо, а на Урале не очень. И даже тамошний ром с тамошними сигарами здесь употребляются совершенно не так, как там. Там всё-таки море, которе пахнет йодом, страстью и всякой румбой. А тут предприятия металлургического комплекса, которые пахнут говном и перебивают им всю коибу.

Вот такие противоречивые обрывки подбрасывает мне сознание в ответ на слово «Фидель», всё несущееся и несущееся из каждого интернет-утюга. На этом радиостанция iDiot Daily временно завершает сегодняшнее вещание, адиос, как говорится, амигос.