Семейные карантинные новости (бонус-трек прилагается)

Вчера вечером звоню тётке, переживаю, как она там. Она стала совсем стара, но бодрится, делимся маленькими семейными новостями. Я сетую, что читал где-то, как кто-то из чиновников обмолвился, мол, полное снятие ограничений возможно в феврале. Вот, говорю, может так случиться, что до зимы не увидимся.

Тётка смеётся (курит же ещё, поэтому смех такой клекочущий) и говорит: всё переживём, милый, всё. Это ты ещё холеру не застал. В Одессе ж была холера. А тогда, рассказывает она, было популярно дивное танго «На Дерибасовской открылась пивная», и вот на этот-то мотив народные таланты сложили песню, из которой я узнала слово «обсервация». И цитирует песню по памяти. Потом помолчала и говорит: прости, милый, что учу тебя таким вещам. Я говорю: перестань, у меня уже борода седая. Она говорит: никак не могу к этому привыкнуть. Всё переживём, всё.

Вот оно, холерное танго:

На Дерибасовской случилася холера —
Её схватила одна блядь от кавалера.
Пусть Бога нет, но Бог накажет эту бабу,
Что в подворотне где-то видала арабу.
Вот из-за этой неразборчивости женской
Холера прёт уже по всей Преображенской.
Заговорили о холерном вубриёне
На Мясоедовской, в порту, на Ланжероне.
Чтоб я так жил, как мне нужна эта холера!
Но тут врачами была выдумана мера,
Чтоб в страшных муках всем нам не усраться,
Определили нас в одну из обсерваций.
Нет, нам вакцин-таки французских не давали,
Велели, чтобы жопу хлоркой обмывали,
А чтоб имели мы к тому чего смешного,
К нам подсадили даже Мишу Водяного.
Чтоб я так жил, какой обед нам подавали —
Его гуляш вам захотелося б едва ли
Зато еду мы получали троекратно —
Какого хера вы б хотели за бесплатно!
Затем врачи нас всех забрали на заметку,
Велели всем они покакать на газетку,
И как сказала тётя Соня с Молдаванки —
Засрали все, бля, с-под майонеза банки!
Нет, за любовью женской мы-таки не гнались,
Молили бога, чтоб роскошным был анализ.
Какую даму за говно вы б не спросили,
Она кокетливо ответила вам — «Или!»
Вот вам история одной из обсерваций,
Где нам пришлось для государства обосраться,
И вот вам песня поколеньям в назиданье
За ту холеру, что досталась на свиданье
с Одессой-мамой…

Не пропадёт ваш скорбный труд

Декабристы, как ни странно, оставили светлый след в моём девиантном детстве. Правда, сначала туда прокралось наше всё — Александр Сергеич, а остальные на уже унавоженную им почву, так сказать, припёрлись. В один холодный весенний день меня приняли в пионеры и я поехал в Копейск, похвастаться бабушке красным галстуком.

Потом мы, разумеется, с пацанами пошли на болото, чтобы вывозиться в тине и грязи, построить шалаш из камыша, ловить мормыша и личинок стрекозы, запекать в костре картошку, в общем, заниматься всем тем, чем обычно занимаются десятилетние люди.

Потом мы замёрзли и пошли, как были, в тине и травяном соке, к Сане. Или Лёхе, или Серёге, за давностью лет уж не помню, как их звали. Не важно. А важно, что когда с черно-белого телевизора поднимаешь кружевную занавеску, там показывают кино. Телевизор тогда был полным говном, конечно. Всего два канала, которые в обед не показывают (у них же обед), по обоим каналам сплошной кобзон, какое-то документальное говно и новости про рост надоев. Всегда.

А тут вдруг, внезапно, кино. Это был «Дубровский» и оказалось, что вся эта история с медведем и пистолетом, с униженным отцом и местью, и передачами записок Маше через тайное дупло — это лучшее в мире зрелище для пацана. Так я полюбил Пушкина. А потом я попытался его читать (всяко лучше, чем смотреть про неуклонный рост надоев под завывания Зыкиной) и первое, что прочёл, был «Граф Нулин», так моя любовь окрепла и вознеслась до небес, потому что это гомерически смешная поэма.

И так мы добрались до декабристов, через тернии и звёзды моего унылого и страшноватого детства. В библиотеке мне попалась книжка про декабристов и Пушкина, посвящённая их домашним альбомам. У них было такое популярное развлечение — раз уж ты пришёл в гости, выпил хозяйского лафиту, в декольте чужой жене заглянул, да ещё и съел, что нашёл, будь добр, изволь в отместку в альбоме стишок накропать или там рисунок какой нацарапать.

У девочек в моём классе такая болезнь называлась «анкетки» — толстые тетрадки, полные сопливой чуши, принцесс и завитушек. Ну и чо там декабристы ваши, брезгливо протянул я и открыл книжку, потому что там ещё и Пушкин был, а он был пацан, что надо, и трость его весила целый пуд.

И оказалось, что они все, сука, художники и поэты! Все! Все до единого! Что они рисуют как боги и пишут почти как А.С., все эти Кюхли, Пестели и прочие рылеевы. Короче, когда я отдавал книгу обратно в библиотеку, в моих ушах играла траурная музыка. Они оказались живыми, эти чуваки со смешными бакенбардами. Они не будили Герцена, они рисовали, пили шампанское и ухаживали за тогдашними дамами, позволяя себе фривольности. Ну и воевали, конечно. В охренительно красивых доломанах, с щёгольски наброшенными ментиками, в начищенных киверах, с блестящими саблями на охренительных конях.

Такими они и остались в моей памяти. Какими-то живыми. А, вспомнил. Я тогда до смерти хотел научиться рисовать что-то более осмысленное, чем палка-палка-огуречик. Поэтому меня так и зацепил тот факт, что в том кругу это умели делать все, а я, как дебил, какой-то сраной мраморной головы изобразить не могу, не то, что живого человека, сплошные имбецильные круги и «соломенные штрихи». Потом научился, конечно, но это уже другая история.

Коиба, революция и ром

Помню, когда я был маленьким, то наутро после Нового года все взрослые раздражающе спали и играть было не с кем. Более того, при попытках с ними поиграть, взрослые реагировали болезненно странно. Даже если напомнить им, что вообще-то уже десять утра и никогда сроду никто столько не спит.

На помощь приходил телевизор, у которого в те поры было всего две кнопки, а редкие цветные телепередачи помечались в программе гордыми буквами ЦВ, вот так, наглым капслоком в скобках. Утром первого января всегда показывали зажигательные кубинские боевики про patria o muerte и про как потом лихие барбудос надавали по соплям црушной сволочи в Заливе Свиней. Я сидел под ёлкой и шёпотом подпевал «El pueblo unido jamás será vencido» и аккуратно, чтобы никого не разбудить, махал в такт игрушечным автоматом.

cubana

Позже, много позже, у меня случился девиантный дружбан — фарцовщик, выпивоха и бандит. Он вырос на Кубе и, с его слов (подтверждённых, впрочем, его родителями) уроки карате ему давал майор местного КГБ за два мешка картошки в месяц. Персональные тренировки для них с братом. За картоху. Целый майор госбезопасности. В общем, не жировали там чекисты.

Потом, уже когда СССР треснул по швам, некоторые мои друзья съездили на Остров Свободы, чтобы отведать жарких революционных тел. Приехали подавленные. Сказали, что на Кубе хорошо, а на Урале не очень. И даже тамошний ром с тамошними сигарами здесь употребляются совершенно не так, как там. Там всё-таки море, которе пахнет йодом, страстью и всякой румбой. А тут предприятия металлургического комплекса, которые пахнут говном и перебивают им всю коибу.

Вот такие противоречивые обрывки подбрасывает мне сознание в ответ на слово «Фидель», всё несущееся и несущееся из каждого интернет-утюга. На этом радиостанция iDiot Daily временно завершает сегодняшнее вещание, адиос, как говорится, амигос.