Как жить

Заехал к тётке (я про неё как-то писал уже), купил помидоров-огурцов, шоколада всякого, её любимых сигарет, пару пачек кофе. Похвасталась, купила собаке новый костюм: «Смотри, какой красивый. Не представляешь, как он его ненавидит». К костюму прилагается шапка на завязочках, похожая на малышовую, но брутально-клетчатого фасона. Собака, немолодой серый пудель Свен, и так без слёз не взглянешь, сплошной разрыв мимимиметра, а тут ещё шапка на лямочках.

Смотрю, у неё ноутбук включен, спрашиваю, мол, видишь изображение на экране? Вижу, говорит, но плохо, очень маленький курсор и неудобно-белый. Полез в интернет, нашёл как на виндовозном компе сделать «гигантский чёрный курсор». Тётка сказала спасибо. Почувствовал себя мужиком. Вы тут всё с прокладками в кране, да со штукатуркой, а курсор? Курсор можете? Вот так-то.

Тётка закурила и спросила, где я работаю и как вообще живу. Живу, говорю, очень хорошо, только не работаю нигде совсем. «Питаешься?», спросила тётка сквозь облако сизого ментолового дыма. «Питаюсь правильно», честно ответил неразумный великовозрастный племянник. «Тренируешься?». Немного.

«Милый, живи как хочешь. Времени ведь совсем мало», – сказала она. Волосы белые-белые. Совсем.

Титан и стоик

В общем, у меня есть тётка. Я о ней как-то раз писал, впрочем, нет, не раз. Когда я слышу по телефону её слегка скрипучий проникотиненный насквозь голос, то вспоминаю её глазами 12-летнего мальчика: точёный профиль, короткое каре чуть вьющихся тёмно-медных волос, крупные перстни и прихотливый сиреневый узор дыма, ниточкой вьющийся от раскалённого кончика сигареты. Но на самом деле всё обстоит совсем иначе: синие глаза выцвели, как шторы на солнце, волосы вылиняли и превратились в снежно-белый пух, лишь перстни остались на месте, украшают пальцы, ставшие узловатыми и не очень послушными. И дым. Он по-прежнему вьётся той самой нестареющей проклятой ниткой.

«У меня всё отлично», обычно этой фразой она начинает наши переговоры. Тьфу-тьфу-тьфу, говорю я мимо трубки и стучу по деревянной столешнице. «Я купила орехов, настоящего фундука, причём, купила полно. С полкило, наверное». Чищенные, спрашиваю я. «Нет, зачем. Чёрные [в кожуре, то есть]». А у тебя есть эта штука, которой можно орехи колоть, спрашиваю я. «Ну что ты, милый, какая ещё штука? Это глупости. У меня же есть для орехов специальные зубы. Я надеваю их и прекрасно грызу».

Мы можем болтать с ней практически бесконечно, вспоминая совместные поездки к морю или раскалённые от солнца виноградники в нашей деревне. «Вася, стерва, прекрати орать. Представляешь, милый, этой дуре [Вася – это кошка] пятнадцать лет, она на старости вдруг вспомнила юность и орёт, не переставая. Кстати, я теперь практически ни черта не вижу. Катаракта». Господи, говорю я, так у тебя же «микрохирургия глаза» практически под боком. Сколько это стоит сейчас. «Сорок тысяч за один глаз. Но ты не волнуйся, милый. Во-первых, у меня осталось периферийное зрение. А во-вторых, катаракта – это прекрасно. Я теперь вижу такие великолепные узоры. У меня дверь в коридоре, ну, ты помнишь, обшарпанная донельзя. А теперь я смотрю на неё и вижу вместо этого дерьма невероятные витражи, блестящие золотом. Так на хрена мне, пардон, чинить глаза за сорок тысяч? Чтобы опять смотреть на эту обшарпанную дверь?».

У неё есть младшая сестра. Ей 72 исполнилось не так давно. Я заехал к ней на день рождения, чтобы поздравить. Мои красавицы превратились в совсем-совсем старушек. Младшая рассказывает, что прекрасно отметила день рождения: сходила в кино [на «Разлом Сан-Андреас», простигосподи] очень понравилось; вот только поначалу было так громко, что я чуть не выбежала из зала, но потом привыкла; а потом пошла в чайную и съела прекрасный десерт, вот только там мужчины курили кальян, это показалось мне подозрительным; впрочем, десерт был так вкусен, что бог с ними, с этими кальянами.

Тут я достал из сумки всякую снедь (сыр-колбаса-кофе, всё, чего они не очень могут себе позволить) и банку консервированных персиков. «Персики!», хором закричали мои тётушки. Мы же каждый день собираемся их купить, да всё никак. Я вспомнил, что банка персиков стоит примерно рублей восемьдесят, мысленно повернулся в сторону Москвы и в сердцах обругал распоследними пидарасами весь кремлёвский ареал. Реально слёзы, блядь, на глазах.

Знаешь, почему она не хочет делать себе глаза, спрашивает младшая тётка. «Не смей», жёстко говорит старшая. Младшая смеётся и, отламывая кусок торта, продолжает: ей на это денег жалко. «Милый, ну посуди сам – я сделаю глаза за сорок штук, а потом возьму и подохну. Ты только представь, какая будет жалость!», отвечает старшая.

На днях тётка загремела в больницу. Младшая позвонила и сказала, что её увезла скорая в неврологию. Я чуть трубку из рук не выронил. Вспомнил. «Ты ведь позаботишься о моей собаке, если что», как раз говорила она мне несколько раз. Что «если что»?! ярился я. Нет-нет, я так, на всякий случай, говорила тётка и в трубке было слышно, как она затягивается сигаретой… А теперь она в больнице. Я достал бутылку виски и сразу выпил половину. Руки перестали дрожать, но не очень.

На днях тётку выписали. «Ты не волнуйся». Буду волноваться. «Не стоит, я купила прекрасную трость, она выдвигается, как телескоп, представляешь? Кроме того, мне выписали целый кулёк таблеток и я теперь, как дура, должна буду всё это пить. И видимо, уже до конца». Ничего, говорю, все же как-то пьют таблетки и ты попьёшь, ничего с тобой не сделается. «Ты главное не волнуйся, милый. Вынырнули же? Выжили? Живём дальше».

как стать богатым и научиться философствовать

Вчера звоню любимой тётке, чтобы поздравить её с Пасхой. А дело в том, что мы с ней можем болтать практически бесконечно. Она признаётся, что после очередного просмотра «Властелина колец» достала с полки томик Толкиена и начала перечитывать избранные места, а вот многие новые книги ей читать вовсе не хочется. Тянет на привычное: детективы Рекса Стаута, например. Я в ответ жалуюсь, что список непрочитанной художественной литературы в моём киндле растёт, а вот деловую литературу я не могу читать совсем.

«Деловую?», – переспросила тётка. – «Что ты имеешь в виду? Этого Карнеги? «Как обмануть лучшего друга и втереться в доверие к коллективу«? Это было страшно популярно лет двадцать назад». Меня такая трактовка творчества Карнеги несказанно порадовала, но я честно признался, что к нему охладел ещё те самые двадцать лет назад, а в моде нынче новые кумиры. «О», – сказала тётка, – «Тогда у меня есть, чем тебя порадовать! У меня же есть книга «Как стать богатым», принадлежавшая ещё твоему прапрадеду! Страшный раритет, по нынешним-то временам. Наивная, разумеется, но интересная».

страховое общество россия

И приводит по памяти один из примеров дореволюционного бизнес-мышления, изложенный в описываемой книге. К некоему человеку на огород повадились ходить соседские куры, клевать урожай, раскапывать грядки и повсеместно срать. Человек не стал скандалить с соседом, пошёл на рынок (надеюсь, книга не настолько стара, чтобы там было написано «придоша на тръжьство») и купил там самых отборных яиц. После чего пришёл к соседу и сказал: «Смотри, твои куры несутся у меня на огороде, да такие отличные яйца несут!», отдав яйца. Потом он ещё раз принёс соседу яйца. А потом вдруг раз, и не пришёл. И яйца не принёс. Тогда в течение недели сосед поставил отличную крепкую изгородь. Мораль: за цену в три десятка яиц этот самый «некий человек» получил крепкую изгородь, стоившую в разы дороже, спас урожай и не поссорился с соседом.

Я улыбнулся и спросил, помогла ли прапрадеду книга? Стал ли он богатым? Она усмехнулась и сказала, что жили они, конечно, неплохо и очень даже разбогатели бы, когда б не эти большевики. «По-моему эта ремарка закрывает вопрос о смысле чтения подобных книг в нашей стране», – засмеялся я, – «живёшь-живешь, а тут тебе н-на! по сопатке очередной революцией. Поневоле станешь философом».  Отчего-то вспомнился недавний взрыв метеорита над нашим городом, после чего очень многие мои знакомые неделю ходили с серыми помертвелыми лицами, приговаривая: «Не, ну ты представь! Вот так пыхтишь, стараешься, а тут бабах… И всё».

Хе-хе.

 

кот Пряник

Много лет назад мы со Староверовым практически всё время ввергали себя в состояние алкогольного опьянения. Иногда это получалось особенно удачно. Вселенная распахивала перед нами доселе скрытые кладовые радости. И в один из таких счастливых синих дней, на лифтовой площадке моего дома мы обнаружили небольшой пуховый комочек грязно-белого цвета. По всему видать, комочку было холодно. Поэтому вид он имел нарочито жалкий, а голос — какой-то особенно надрывный. Принесли ко мне домой, назвали почему-то Пряником.

Помимо самаритянских чувств, присущих всякому выпившему, нами двигала благородная педагогическая цель: моему сыну вот-вот должен был исполниться год. А тут — кот. Присутствие в семье кота, по нашему мнению, моментально должно было взрастить в чаде милосердие к ближнему и прочие благородные свойства, так ценимые нашей дурацкой интеллигенцией.

Староверов уехал домой, а мы остались жить. Поскольку моя бывшая не отличалась особенной любовью к животным, жизнь Пряника сладкой не была. Я поступил на военную службу и начал пить. Сын начал ходить и даже бегать. А бывшая пыталась с этим как-то сладить. А в центре всего этого был несчастный Пряник. Мы обитали в крохотной комнатухе, размером чуть больше туалета, а теснота, как известно, мало способствует развитию христианских добродетелей.

В общем, я до сих пор чувствую себя виноватым перед Пряником… Но потом мы уехали из той маленькой конурки и Пряник достался моей тётке. Которая решила компенсировать ему месяцы страданий повышенной дозой человеческой любви. И докомпенсировалась на свою голову. Последние годы любимым развлечением Пряника стали «охотничьи обнимания». Он садился «сусликом» напротив тётки и начинал выжидать момента, когда она отвлечётся. И в тот момент, когда она либо тушила сигарету, либо ставила на стол кофейную чашку, Пряник отчанно прыгал ей на шею, обнимая её обеими руками. И так замирал, урча и похрюкивая. Тётка ругалась, спихивала его, вела с ним профилактические беседы о неприкосновенности частной жизни старых тёток, объявляла ему бойкоты… Но Прянику было похуй. Он снова садился сусликом и снова бросался обниматься, как полоумный суицидник — в омут.

Так продолжалось много лет. У тётки завелся цверг-шнауцер Зурик, брутальный зверь карманного размера, которого ребёнок называл сверх-шнауцером. Потом приблудилась кошка Вася, существо вредное и самолюбивое, как провинциальная актрисулька, постаревшая, но всё ещё мнящая себя примой. Но Пряник по-прежнему обнимался.

И вот вчера он умер. Я говорю, ну пора и честь знать, девятнадцать лет — приличный срок для кота. А она говорит, он же мне друг был. Я говорю, это понятно, но надо как-то держаться. А она говорит (и я представляю, как она медленно выдыхает дым и скручивает бычок в пепельнице, придавливая его когтистым пальцем, увенчанным каким-нибудь крупным кабошоном), милый, я тебе обещаю — я держусь. Вот и держись, говорю. А сам чувствую — врёт, не держится. То есть держится, но так себе. Железный человек, гордая женщина. А тут такой Пряник.

И ты знаешь, милый, говорит, за пару дней они (то есть слегка сумасшедший вечный ребёнок Зурик и «эта стервь» Василиса) перестали его видеть; Вася перестала его мыть. Как будто он исчез. А я, говорит, не могу же его на помойку снести, он же мне друг был, друзей по помойкам не бросают. Вызвала службу. Забрали.

Денег поди взяли, спрашиваю. В трубке пауза. Ну да,.. говорит, взяли… Сколько, спрашиваю. В трубке буквально становится слышно, как волокна дыма ползут по пластиковому динамику. Не скажу, дорого, говорит. Перестань, говорю. Она держит поистине какую-то мхатовскую паузу и как-то пристыженно говорит «тыщусто».

Ну ёооооооооооопвашу мать, ребята. Ну вы и охуевшие. Так мне подумалось. То есть вы забрали у седой как лунь старухи с вылинявшими глазами тысячу сто рублей и крохотного котейку мёртвого, чтобы его выбросить? Охуенный бизнес! Или таки нет? Я ошибаюсь и сейчас трупик Пряника лежит где-то в пряниковом мавзолее, среди мрамора и родонитовых колонн? Данунахуй.

Нет, милый, а что я могла поделать? Он же мне друг был столько лет. Девятнадцать, если быть точным. А я сижу и думаю, собака ты, Пряник. Не мог хоть до старого-нового-года дотянуть? А эти как, спрашиваю. Зурик рядом, говорит, а этой стерве что сделается? Тоже тут. Ну и ладно, говорю. Милый, я держусь. Хорошо, говорю. Хорошо.

ещё немного о семье

С тёткой сегодня чего-то заспорили про историю семьи. Она рассказала о прабабушке. Прабабушку я помню уже совсем старой, но до тех пор, пока не она ослепла, баба Варя ещё кетменём на огороде махала — дай дороги. Кетмень и без того немаленький, а когда на него ещё глины налипнет, вообще с молот Тора весом. И ничего.

Звали прабабушку Барбарой. Гордая была. Когда первую жену моего прадеда убил какой-то бродяга (так его, ката подлого, и не доискались) и прадед остался с детьми на руках, то долго её уговаривал. У меня в памяти отложилось, что и у неё были свои дети, но тётка отрицает. Факт, в котором мы сошлись — когда прадеда забрали на империалистическую, то баба Варя осталась с четырьмя ртами на руках.

И тут у неё украли корову. Катастрофа. Просто полный швах. Она посмотрела на четверых пострелят. Не знаю, о чём она думала в тот момент. Но она не стала паниковать, вышла на крыльцо и начала слушать. И выслушала свою корову. По голосу опознала. И пошла по селу. Нашла тот дом. Смелая, полтора метра ростом. Вошла тихенько с огорода. Видимо, что-то шептала корове, по морде гладила, и также тихо вывела её задним двором. И домой. Поставила кормилицу в стойло, вернулась в дом, оправила детям одеяла, зарядила мужнино ружьё, перекрестилась и села напротив входа в хату. Ждать. До утра глаз не сомкнула. Не пришли.