Моя память как старое пальто

Летом, гуляя с собакой, я люблю смотреть на стрижей. Они куда крупнее ласточек, что жили у нас в деревне, да и солнце в Че не такое жестокое, позволяет разглядеть их во всех подробностях, даже днём. Они кажутся мне подобием этих штук из «Звёздных войн» (хотя, я уверен, тут обратная логика, но всё же).

Чиж в эти минуты честно садится рядом, вздрагивая львиной гривой на слабом горячем ветру, и тоже смотрит в небо. Его карие глаза постепенно наполняются слезами от сосредоточенности. Но звук «стри! стри!» он ловит лучше, чем рисунок полёта, поэтому, тревожно оглядываясь на меня, перестаёт наблюдать за игрой стрижей и бежит нюхать вкусные ссачки чужих собак, на всякий случай повиливая хвостом.

Нет ничего красивее закатного летнего света. И я вспоминаю детство, ласточек, деревенских собак, индюков, устраивающихся спать на ветвях старых яблонь, и квас в эмалированном белом ведре, где плавали куски хлеба. Вчера я получил письмо из прошлого. Из того времени, что минуло тридцать лет назад. Тридцать два, если быть точнее. И я счастлив, что моя память (память писателя) похожа на старое пальто, цепляющее на себя всё на свете: собачью шерсть, старые рыболовные крючки, виноградные косточки, запах солнца, рыбью чешую, оранжевую кожицу алычи, полосатые семечки подсолнечника, кроличьи когти и белые мазки хлопковых нитей.

Кот Вася пришёл и положил мне на колени полосатую голову. И в его глазах я вижу всех своих ушедших друзей: Бельчика, Дружка, Пушка, кота Славку и дуру-индюшку Профуру, и хряка Борьку, что орал в сарае с утренней голодухи, и послушную секту уток, что заходили в арык осторожно, как монахини, боящиеся замочить портки, и буйную ватагу молодых баранов, храбро кричащих баааа перед тем, как перепрыгнуть тонюсенький ручей за школой им. Лермонтова, где темно-зелёными штрихами мелькают шустрые гамбузи. Где в зарослях цветущего тамарикса мы лежали, одурев от винограда, глядя в белое небо с журналами «Наука и жизнь» на коричневых от солнца животах.

Крупная саранча вскакивала на наши острые коленки, чтобы, вспыхнув алым подкладом из-под камуфляжа, улететь к ровным линиям хлопковых полей. А мы смотрели в небо, копались в зубах стебельками вездесущего мятлика, выковаривая остатки свежего чурека, и думали, что это мы, мы сметём всех с лица земли. Молодые, загорелые, задумчивые. Эрегированные, робкие, наглые. С глазами, похожими на золотые медали. С волосами, похожими на одуванчик. С рыболовным крючком в кармане, со свинцовым грузилом в руке.

Святые дураки.

Семейные карантинные новости (бонус-трек прилагается)

Вчера вечером звоню тётке, переживаю, как она там. Она стала совсем стара, но бодрится, делимся маленькими семейными новостями. Я сетую, что читал где-то, как кто-то из чиновников обмолвился, мол, полное снятие ограничений возможно в феврале. Вот, говорю, может так случиться, что до зимы не увидимся.

Тётка смеётся (курит же ещё, поэтому смех такой клекочущий) и говорит: всё переживём, милый, всё. Это ты ещё холеру не застал. В Одессе ж была холера. А тогда, рассказывает она, было популярно дивное танго «На Дерибасовской открылась пивная», и вот на этот-то мотив народные таланты сложили песню, из которой я узнала слово «обсервация». И цитирует песню по памяти. Потом помолчала и говорит: прости, милый, что учу тебя таким вещам. Я говорю: перестань, у меня уже борода седая. Она говорит: никак не могу к этому привыкнуть. Всё переживём, всё.

Вот оно, холерное танго:

На Дерибасовской случилася холера —
Её схватила одна блядь от кавалера.
Пусть Бога нет, но Бог накажет эту бабу,
Что в подворотне где-то видала арабу.
Вот из-за этой неразборчивости женской
Холера прёт уже по всей Преображенской.
Заговорили о холерном вубриёне
На Мясоедовской, в порту, на Ланжероне.
Чтоб я так жил, как мне нужна эта холера!
Но тут врачами была выдумана мера,
Чтоб в страшных муках всем нам не усраться,
Определили нас в одну из обсерваций.
Нет, нам вакцин-таки французских не давали,
Велели, чтобы жопу хлоркой обмывали,
А чтоб имели мы к тому чего смешного,
К нам подсадили даже Мишу Водяного.
Чтоб я так жил, какой обед нам подавали —
Его гуляш вам захотелося б едва ли
Зато еду мы получали троекратно —
Какого хера вы б хотели за бесплатно!
Затем врачи нас всех забрали на заметку,
Велели всем они покакать на газетку,
И как сказала тётя Соня с Молдаванки —
Засрали все, бля, с-под майонеза банки!
Нет, за любовью женской мы-таки не гнались,
Молили бога, чтоб роскошным был анализ.
Какую даму за говно вы б не спросили,
Она кокетливо ответила вам — «Или!»
Вот вам история одной из обсерваций,
Где нам пришлось для государства обосраться,
И вот вам песня поколеньям в назиданье
За ту холеру, что досталась на свиданье
с Одессой-мамой…

Убродно

Вчера тётка моя (да, у меня есть любимая тётка, она уже, увы, совсем стара) обогатила мой же словарный запас дивным сибирским словечком «убродно». На улице сейчас убродно, поэтому я не выхожу, сказала она. Мы оба знаем, что не выходит она не поэтому, а потому что в её состоянии выходить на улицу не стоит, но «убродно» — это такое прекрасное определение ранней весны, что просто нельзя было его не использовать.

Слово это было в ходу у моей бабушки и означало ту погоду, при которой под снегом прячется неприятный скользкий лёд с водой пополам. Мне же в нём слышится и «уродливо», и «ублюдочно» и даже слегка «бредово», так что, на мой вкус, оно исчерпывающим образом описывает раннюю (впрочем, не только раннюю, а, пожалуй, что и любую) весну в наших краях.

У нас тут, конечно, ядерный щит России, и вообще мы виртуозно умеем бороться с облаками брома и рутения, хихикать на метеоритами и сбивать замёрзшим плевком синичек с ветки. Но вот по весне у нас до того убродно, аж зубы сводит.

К счастью, у некоторых из нас есть Целебная Собака, которая помогает пережить эти сложные времена. Портрет весенней собаки прилагаю:

01 02 03

Сегодня ездил жмакать внука.

Внук, как все внуки – умильный, весь из складочек, припухлостей, пальчиков, кряхтений, требований и слюней, в общем, прелесть, а не внук. Тёплый. Пахнет дитяткой. Сын говорит: «Хочешь подержать?». И тут я понимаю, что мне реально ссыкотно, потому что это ж мой внук, не чужой. Как я его буду своими грабками держать, когда он мягенькой такой?!

Но ничего, напряг урогенитальную диафрагму, сжал челюсти и смело подержал младенчика. Пиво ему пока нельзя, тёлочки ему тоже пофигу, рок-н-ролл не слушает (у него, правда, Ed Sheeran в почёте, мне евойная No Diggity, кстати, пришлась по нраву, так что есть контакт) поэтому просто погулюкали, посюси-пусили. Вытерли слюней. Погрызли игрушки. В общем, тусанули, как могли.

Дети показали мне чумовую фиганду: электрическая качалка. То есть в прошлом эти утомительные покачивания, тягостные для спины. Кладешь дитёнка в эту хрень, она сама его покачивает, у неё электронный пульт космического вида, все дела. Аще капец, пацанва. Прогресс так сильно хуйнул вперёд, прямо варпнулся через тернии к звёздам. Корабли перестали бороздить, а прямо так вииииу.

Я ж как вспомню эти марлевые подгузники-треугольнички, которых нужно было каждый вечер постирать на руках 13-15 штук детским мылом… У меня, по-моему, кожа на пальцах не зарастала нормально месяцев шесть, или больше. Приходишь с вечерней тренировки, пузо болит набитое, ноги не держат, еблище расхлестано вечно с левой, почему-то, стороны, а тут —подгузники. Стираешь их и думаешь: только бы сейчас не уснуть и об край ванны красоту лица не усугубить.

А игрушки?! У внука какой-то конь, который мыргает огнями, играет песенки и может как мой disco-ball зайцев по всей комнате пулять. Я как вспомню… Тётка сыну в 92-м году из Гермашки прислала обнимающихся махровых птичек, похожих на сиамских близнецов, у которых из общего ануса торчала верёвочка. Тянешь за неё — звучит колыбельная. Так то ж было чудо чудное, диво дивное. А коляски?! А бутылки-поилки?

А все говорите «плохо живём». Да заебись живем, главное, чтобы не болел никто. И чтобы любовь. И мир. Айнанэ.

Как жить

Заехал к тётке (я про неё как-то писал уже), купил помидоров-огурцов, шоколада всякого, её любимых сигарет, пару пачек кофе. Похвасталась, купила собаке новый костюм: «Смотри, какой красивый. Не представляешь, как он его ненавидит». К костюму прилагается шапка на завязочках, похожая на малышовую, но брутально-клетчатого фасона. Собака, немолодой серый пудель Свен, и так без слёз не взглянешь, сплошной разрыв мимимиметра, а тут ещё шапка на лямочках.

Смотрю, у неё ноутбук включен, спрашиваю, мол, видишь изображение на экране? Вижу, говорит, но плохо, очень маленький курсор и неудобно-белый. Полез в интернет, нашёл как на виндовозном компе сделать «гигантский чёрный курсор». Тётка сказала спасибо. Почувствовал себя мужиком. Вы тут всё с прокладками в кране, да со штукатуркой, а курсор? Курсор можете? Вот так-то.

Тётка закурила и спросила, где я работаю и как вообще живу. Живу, говорю, очень хорошо, только не работаю нигде совсем. «Питаешься?», спросила тётка сквозь облако сизого ментолового дыма. «Питаюсь правильно», честно ответил неразумный великовозрастный племянник. «Тренируешься?». Немного.

«Милый, живи как хочешь. Времени ведь совсем мало», – сказала она. Волосы белые-белые. Совсем.

Титан и стоик

В общем, у меня есть тётка. Я о ней как-то раз писал, впрочем, нет, не раз. Когда я слышу по телефону её слегка скрипучий проникотиненный насквозь голос, то вспоминаю её глазами 12-летнего мальчика: точёный профиль, короткое каре чуть вьющихся тёмно-медных волос, крупные перстни и прихотливый сиреневый узор дыма, ниточкой вьющийся от раскалённого кончика сигареты. Но на самом деле всё обстоит совсем иначе: синие глаза выцвели, как шторы на солнце, волосы вылиняли и превратились в снежно-белый пух, лишь перстни остались на месте, украшают пальцы, ставшие узловатыми и не очень послушными. И дым. Он по-прежнему вьётся той самой нестареющей проклятой ниткой.

«У меня всё отлично», обычно этой фразой она начинает наши переговоры. Тьфу-тьфу-тьфу, говорю я мимо трубки и стучу по деревянной столешнице. «Я купила орехов, настоящего фундука, причём, купила полно. С полкило, наверное». Чищенные, спрашиваю я. «Нет, зачем. Чёрные [в кожуре, то есть]». А у тебя есть эта штука, которой можно орехи колоть, спрашиваю я. «Ну что ты, милый, какая ещё штука? Это глупости. У меня же есть для орехов специальные зубы. Я надеваю их и прекрасно грызу».

Мы можем болтать с ней практически бесконечно, вспоминая совместные поездки к морю или раскалённые от солнца виноградники в нашей деревне. «Вася, стерва, прекрати орать. Представляешь, милый, этой дуре [Вася – это кошка] пятнадцать лет, она на старости вдруг вспомнила юность и орёт, не переставая. Кстати, я теперь практически ни черта не вижу. Катаракта». Господи, говорю я, так у тебя же «микрохирургия глаза» практически под боком. Сколько это стоит сейчас. «Сорок тысяч за один глаз. Но ты не волнуйся, милый. Во-первых, у меня осталось периферийное зрение. А во-вторых, катаракта – это прекрасно. Я теперь вижу такие великолепные узоры. У меня дверь в коридоре, ну, ты помнишь, обшарпанная донельзя. А теперь я смотрю на неё и вижу вместо этого дерьма невероятные витражи, блестящие золотом. Так на хрена мне, пардон, чинить глаза за сорок тысяч? Чтобы опять смотреть на эту обшарпанную дверь?».

У неё есть младшая сестра. Ей 72 исполнилось не так давно. Я заехал к ней на день рождения, чтобы поздравить. Мои красавицы превратились в совсем-совсем старушек. Младшая рассказывает, что прекрасно отметила день рождения: сходила в кино [на «Разлом Сан-Андреас», простигосподи] очень понравилось; вот только поначалу было так громко, что я чуть не выбежала из зала, но потом привыкла; а потом пошла в чайную и съела прекрасный десерт, вот только там мужчины курили кальян, это показалось мне подозрительным; впрочем, десерт был так вкусен, что бог с ними, с этими кальянами.

Тут я достал из сумки всякую снедь (сыр-колбаса-кофе, всё, чего они не очень могут себе позволить) и банку консервированных персиков. «Персики!», хором закричали мои тётушки. Мы же каждый день собираемся их купить, да всё никак. Я вспомнил, что банка персиков стоит примерно рублей восемьдесят, мысленно повернулся в сторону Москвы и в сердцах обругал распоследними пидарасами весь кремлёвский ареал. Реально слёзы, блядь, на глазах.

Знаешь, почему она не хочет делать себе глаза, спрашивает младшая тётка. «Не смей», жёстко говорит старшая. Младшая смеётся и, отламывая кусок торта, продолжает: ей на это денег жалко. «Милый, ну посуди сам – я сделаю глаза за сорок штук, а потом возьму и подохну. Ты только представь, какая будет жалость!», отвечает старшая.

На днях тётка загремела в больницу. Младшая позвонила и сказала, что её увезла скорая в неврологию. Я чуть трубку из рук не выронил. Вспомнил. «Ты ведь позаботишься о моей собаке, если что», как раз говорила она мне несколько раз. Что «если что»?! ярился я. Нет-нет, я так, на всякий случай, говорила тётка и в трубке было слышно, как она затягивается сигаретой… А теперь она в больнице. Я достал бутылку виски и сразу выпил половину. Руки перестали дрожать, но не очень.

На днях тётку выписали. «Ты не волнуйся». Буду волноваться. «Не стоит, я купила прекрасную трость, она выдвигается, как телескоп, представляешь? Кроме того, мне выписали целый кулёк таблеток и я теперь, как дура, должна буду всё это пить. И видимо, уже до конца». Ничего, говорю, все же как-то пьют таблетки и ты попьёшь, ничего с тобой не сделается. «Ты главное не волнуйся, милый. Вынырнули же? Выжили? Живём дальше».

как стать богатым и научиться философствовать

Вчера звоню любимой тётке, чтобы поздравить её с Пасхой. А дело в том, что мы с ней можем болтать практически бесконечно. Она признаётся, что после очередного просмотра «Властелина колец» достала с полки томик Толкиена и начала перечитывать избранные места, а вот многие новые книги ей читать вовсе не хочется. Тянет на привычное: детективы Рекса Стаута, например. Я в ответ жалуюсь, что список непрочитанной художественной литературы в моём киндле растёт, а вот деловую литературу я не могу читать совсем.

«Деловую?», – переспросила тётка. – «Что ты имеешь в виду? Этого Карнеги? «Как обмануть лучшего друга и втереться в доверие к коллективу«? Это было страшно популярно лет двадцать назад». Меня такая трактовка творчества Карнеги несказанно порадовала, но я честно признался, что к нему охладел ещё те самые двадцать лет назад, а в моде нынче новые кумиры. «О», – сказала тётка, – «Тогда у меня есть, чем тебя порадовать! У меня же есть книга «Как стать богатым», принадлежавшая ещё твоему прапрадеду! Страшный раритет, по нынешним-то временам. Наивная, разумеется, но интересная».

страховое общество россия

И приводит по памяти один из примеров дореволюционного бизнес-мышления, изложенный в описываемой книге. К некоему человеку на огород повадились ходить соседские куры, клевать урожай, раскапывать грядки и повсеместно срать. Человек не стал скандалить с соседом, пошёл на рынок (надеюсь, книга не настолько стара, чтобы там было написано «придоша на тръжьство») и купил там самых отборных яиц. После чего пришёл к соседу и сказал: «Смотри, твои куры несутся у меня на огороде, да такие отличные яйца несут!», отдав яйца. Потом он ещё раз принёс соседу яйца. А потом вдруг раз, и не пришёл. И яйца не принёс. Тогда в течение недели сосед поставил отличную крепкую изгородь. Мораль: за цену в три десятка яиц этот самый «некий человек» получил крепкую изгородь, стоившую в разы дороже, спас урожай и не поссорился с соседом.

Я улыбнулся и спросил, помогла ли прапрадеду книга? Стал ли он богатым? Она усмехнулась и сказала, что жили они, конечно, неплохо и очень даже разбогатели бы, когда б не эти большевики. «По-моему эта ремарка закрывает вопрос о смысле чтения подобных книг в нашей стране», – засмеялся я, – «живёшь-живешь, а тут тебе н-на! по сопатке очередной революцией. Поневоле станешь философом».  Отчего-то вспомнился недавний взрыв метеорита над нашим городом, после чего очень многие мои знакомые неделю ходили с серыми помертвелыми лицами, приговаривая: «Не, ну ты представь! Вот так пыхтишь, стараешься, а тут бабах… И всё».

Хе-хе.

 

кот Пряник

Много лет назад мы со Староверовым практически всё время ввергали себя в состояние алкогольного опьянения. Иногда это получалось особенно удачно. Вселенная распахивала перед нами доселе скрытые кладовые радости. И в один из таких счастливых синих дней, на лифтовой площадке моего дома мы обнаружили небольшой пуховый комочек грязно-белого цвета. По всему видать, комочку было холодно. Поэтому вид он имел нарочито жалкий, а голос — какой-то особенно надрывный. Принесли ко мне домой, назвали почему-то Пряником.

Помимо самаритянских чувств, присущих всякому выпившему, нами двигала благородная педагогическая цель: моему сыну вот-вот должен был исполниться год. А тут — кот. Присутствие в семье кота, по нашему мнению, моментально должно было взрастить в чаде милосердие к ближнему и прочие благородные свойства, так ценимые нашей дурацкой интеллигенцией.

Староверов уехал домой, а мы остались жить. Поскольку моя бывшая не отличалась особенной любовью к животным, жизнь Пряника сладкой не была. Я поступил на военную службу и начал пить. Сын начал ходить и даже бегать. А бывшая пыталась с этим как-то сладить. А в центре всего этого был несчастный Пряник. Мы обитали в крохотной комнатухе, размером чуть больше туалета, а теснота, как известно, мало способствует развитию христианских добродетелей.

В общем, я до сих пор чувствую себя виноватым перед Пряником… Но потом мы уехали из той маленькой конурки и Пряник достался моей тётке. Которая решила компенсировать ему месяцы страданий повышенной дозой человеческой любви. И докомпенсировалась на свою голову. Последние годы любимым развлечением Пряника стали «охотничьи обнимания». Он садился «сусликом» напротив тётки и начинал выжидать момента, когда она отвлечётся. И в тот момент, когда она либо тушила сигарету, либо ставила на стол кофейную чашку, Пряник отчанно прыгал ей на шею, обнимая её обеими руками. И так замирал, урча и похрюкивая. Тётка ругалась, спихивала его, вела с ним профилактические беседы о неприкосновенности частной жизни старых тёток, объявляла ему бойкоты… Но Прянику было похуй. Он снова садился сусликом и снова бросался обниматься, как полоумный суицидник — в омут.

Так продолжалось много лет. У тётки завелся цверг-шнауцер Зурик, брутальный зверь карманного размера, которого ребёнок называл сверх-шнауцером. Потом приблудилась кошка Вася, существо вредное и самолюбивое, как провинциальная актрисулька, постаревшая, но всё ещё мнящая себя примой. Но Пряник по-прежнему обнимался.

И вот вчера он умер. Я говорю, ну пора и честь знать, девятнадцать лет — приличный срок для кота. А она говорит, он же мне друг был. Я говорю, это понятно, но надо как-то держаться. А она говорит (и я представляю, как она медленно выдыхает дым и скручивает бычок в пепельнице, придавливая его когтистым пальцем, увенчанным каким-нибудь крупным кабошоном), милый, я тебе обещаю — я держусь. Вот и держись, говорю. А сам чувствую — врёт, не держится. То есть держится, но так себе. Железный человек, гордая женщина. А тут такой Пряник.

И ты знаешь, милый, говорит, за пару дней они (то есть слегка сумасшедший вечный ребёнок Зурик и «эта стервь» Василиса) перестали его видеть; Вася перестала его мыть. Как будто он исчез. А я, говорит, не могу же его на помойку снести, он же мне друг был, друзей по помойкам не бросают. Вызвала службу. Забрали.

Денег поди взяли, спрашиваю. В трубке пауза. Ну да,.. говорит, взяли… Сколько, спрашиваю. В трубке буквально становится слышно, как волокна дыма ползут по пластиковому динамику. Не скажу, дорого, говорит. Перестань, говорю. Она держит поистине какую-то мхатовскую паузу и как-то пристыженно говорит «тыщусто».

Ну ёооооооооооопвашу мать, ребята. Ну вы и охуевшие. Так мне подумалось. То есть вы забрали у седой как лунь старухи с вылинявшими глазами тысячу сто рублей и крохотного котейку мёртвого, чтобы его выбросить? Охуенный бизнес! Или таки нет? Я ошибаюсь и сейчас трупик Пряника лежит где-то в пряниковом мавзолее, среди мрамора и родонитовых колонн? Данунахуй.

Нет, милый, а что я могла поделать? Он же мне друг был столько лет. Девятнадцать, если быть точным. А я сижу и думаю, собака ты, Пряник. Не мог хоть до старого-нового-года дотянуть? А эти как, спрашиваю. Зурик рядом, говорит, а этой стерве что сделается? Тоже тут. Ну и ладно, говорю. Милый, я держусь. Хорошо, говорю. Хорошо.

ещё немного о семье

С тёткой сегодня чего-то заспорили про историю семьи. Она рассказала о прабабушке. Прабабушку я помню уже совсем старой, но до тех пор, пока не она ослепла, баба Варя ещё кетменём на огороде махала — дай дороги. Кетмень и без того немаленький, а когда на него ещё глины налипнет, вообще с молот Тора весом. И ничего.

Звали прабабушку Барбарой. Гордая была. Когда первую жену моего прадеда убил какой-то бродяга (так его, ката подлого, и не доискались) и прадед остался с детьми на руках, то долго её уговаривал. У меня в памяти отложилось, что и у неё были свои дети, но тётка отрицает. Факт, в котором мы сошлись — когда прадеда забрали на империалистическую, то баба Варя осталась с четырьмя ртами на руках.

И тут у неё украли корову. Катастрофа. Просто полный швах. Она посмотрела на четверых пострелят. Не знаю, о чём она думала в тот момент. Но она не стала паниковать, вышла на крыльцо и начала слушать. И выслушала свою корову. По голосу опознала. И пошла по селу. Нашла тот дом. Смелая, полтора метра ростом. Вошла тихенько с огорода. Видимо, что-то шептала корове, по морде гладила, и также тихо вывела её задним двором. И домой. Поставила кормилицу в стойло, вернулась в дом, оправила детям одеяла, зарядила мужнино ружьё, перекрестилась и села напротив входа в хату. Ждать. До утра глаз не сомкнула. Не пришли.