Как мы ходили жениться

А вот ещё историю вспомнил, видимо, предстоящим Женским днём навеяло. Пошли мы как-то раз жениться. Не то, чтобы мы раньше никогда жениться не ходили, но тут случай особый, всё-таки семь лет вместе прожили, не хухры, извините за выражение, мухры. Стоял погожий ноябрьский день, тридцатиградусный ветерок приветливо холодил наши щёки.

А по субботам обычно женят молодых, пунцовеющих от срамных мыслей, с блестящими глазами, вот этих, которые ещё верят в любовь до гробовой доски, в то, что если ты нарожаешь целую армию, то потом тебе сорок стаканов воды к смертному одру принесут. В общем, суббота в Челябушке отдана юности и наиву. А таких, как мы, сплошь покрытых шрамами от расставаний и, прости господи, отношений, женят по пятницам.

И приходим мы, такие пупсики в пятницу… Отвлекусь. Поясню. Это мы как-то раз вместе в БЦ приехали, то ли что-то отдавать, то ли что-то забирать, нам друзья двери открывают, и ка-а-ак закричат: «Ой, пупсики приехали!». Мы такие: «Кто?», а они такие: «Да вы в зеркало на себя посмотрите». Мы смотрим, а там, в зеркале, действительно стоят два пупса в одинаковых детских шапках, нелепые и прекрасные, как поцелуй в морской волне на закате дня. И вот, короче, «пупсики приехали».

А там, в загсе у входа царила специальная тётенька, хлебосольная, как сама Русь Матушка. Она непонятным образом сочетала в себе величавость и угодливость: «Пуховички сюда, пожалуйста»; «А вот сюда присаживайтесь, пожалуйста»; «Вот вешалочка у нас»; «Вот сюда, пожалуйста, проходите». И всё это с материнской интонацией и умильным лицом, аж неловко. Мы, пожившие, даже пуховики снимать не стали, обрачевались, да и пошли, уже официальной парой, за текилой и лаймами.

А вот перед нами стояла пара понажористее. Высокий мужчина лет сорока пяти или чуть старше, которого хотелось назвать Партработником или ещё он походил на Ответственного Сотрудника. Он был немодно, но дорого одет, словно прилетел прямиком из начала 80-х, прямо с демонстрации трудящихся, так и не сняв бобровой шапки. Она же была чуть моложе, но броская, как Настасья Филипповна, яркая, с дерзкими ноздрями. Меж ними вилял паренёк лет пятнадцати, судя по всему, его сын. Он подавал кольца, страшно волновался, жаль, у молодой не было шлейфа, он бы его подержал.

Статная пара расписалась в книге росписей и чинно поплыла на выход, мальчик извивался между ними, мы скромно шли в кильватере, как две лодочки за линкором. Хлебосольная распорядительница с лёгким поклоном отворила и придержала двери, ласково сказав:
– До свидания!
– До свидания, – звонко крикнул мальчик и выпрыгнул во тьму.
– До свидания, – пророкотал ответственный мужчина, а ныне законный муж. И тут, когда дошла очередь прощаться до новоиспечённой жены его, та задрожала ноздрями, вспыхнула, от чего показалась ещё ярче, и содрогнулась всем существом.
– Да уж нет, – с непередаваемой брезгливостью пропела она и обои на стенах слегка скукожились от выплеснутого ею яда, – на этот раз уж, пожалуй, прощайте.

Мы ржали как два пупсика, конечно, в своих неснятых пуховиках и нелепых детских шапках, официально став ячейкой общества, а вскоре завели собаку, которая прямо сейчас пыпыфает в меня розовым носом, лёжа на своём волосатом ковре, и слегка храпит, прикрыв ухо рукой.

Хорошо, когда ты мальчик

Хорошо, когда ты мальчик. Ты просыпаешься в деревне не по звонку будильника, а из-за истошного крика поросёнка Борьки, который проголодался и так, по-свински, на весь курятник просит жрать. Ты приличный мальчик сроду бы не произнёс такое грубое слово, но Борька именно жрёт, чавкая и отгоняя толстым боком разъевшихся на помоях рыжих крыс.

Ты быстро подбегаешь к рукомойнику – небольшому цементному бассейну, на поверхности которого поверх муаровых волн плавают, растопырив лапы, наглые оранжевые осы. Более вежливые мохнатые пчёлы смиренно толпятся у кромки воды, подрагивая крылышками, радужными, как бензиновые пятна. Ты открываешь кран, отгоняя рубашкой взметнувшихся ос, и плещешь себе в лицо не успевшей прогреться водой.

Ты бежишь к яблоне, быстро сгребаешь в тачку опавший белый налив, отвозишь Борьке и сваливаешь в корыто, чтобы не орал, пока тётка готовит ему помои. И тут ты вспоминаешь, что тоже голоден. Тётка протягивает тебе бутерброд, по жирному деревенскому маслу скользит янтарная волна мёда, но сегодня у тебя другие планы. Ведь ты уже большой и хочешь добыть пищу самостоятельно.

За свинарником у Тётиани водятся жирные дождевые черви, красивые и красные. Двоих будет вполне достаточно, ты зовёшь собак, хватаешь одну из серёжкиных удочек и бежишь на сброс за домом, чтобы поймать сазанчика. Водяная курочка пробегает по камышам, рядом воет загадочная выпь, а собаки гавкают, спугивая китайских щук, выползших отогреться на жарком солнце, с каждой минутой раскаляющемся как спираль нагревателя до тех пор, пока оно не превратится в белый блин, выжигающий всё живое.

Ты, пританцовывая, возвращаешься в летнюю кухню, хватаешь сазанчика, быстро снимаешь с него шкуру вместе с чешуёй, похожей на крупные монеты, потемневшим от времени ножом-пчаком сносишь ему голову и осторожно снимаешь с боков шматы нежного мяса. С палец толщиной. Бросаешь в касушку и добавляешь столовую ложку уксусной эссенции, стараясь не вдохнуть ненароком её обжигающий запах. Нарезанное тонкой полоской рыбье мясо шипит, окаливаясь под кислотой. Собаки уже совсем взбесились и ты бросаешь им остатки рыбы вместе с головой. Деревенским собакам всё нипочём. Они дурачатся, дерутся и отнимают друг у друга несчастную бошку, тебе кажется, что они смеются и подшучивают друг над другом.

Ты пулей несёшься в огород, распугивая медлительных индюшек, возмущённо курлычущих тебе вслед. Так. Тебе нужны помидоры и разноцветный болгарский перец, содрогаясь от омерзения, ты веткой отмахиваешься от вездесущих аргиоп, опутавших помидорные ветви, и несёшься обратно на кухню, неся в подоле урожай. Ах, да, картоха же. Мелкая, но без кожуры, она словно сама выпрыгивает к тебе из сухой земли, похожей на розовую пыль. В горшке уже закипает вода, слюна наполняет рот так, что сейчас неприлично брызнет наружу, но тебя никто не заругает – все взрослые давно на работе.

Ты бросаешь овощи в хе, перемешиваешь и закусываешь его варёной картошкой, сидя на щелястом крыльце под тенью виноградной плети. Собаки лежат рядом. Смешные толстопопые утки идут на водопой гордо, как мусульманские женщины, возвращающиеся с базара после удачной торговли. Ты зачёрпываешь из эмалированного ведра кружку мутноватого кваса, отгоняя ею размокшие куски хлеба.

Хорошо, когда ты мальчик. И тебя не ждёт впереди ничего, кроме старых номеров «Вокруг света» и «Науки и жизни». Ничего плохого. Ничего, кроме света, льющегося вокруг так щедро, будто он никогда не кончится.

Семейное

Вчера вспоминали, как тётку мою упекли с инсультом в реанимацию. История, леденящая всё. Несколько лет назад звоню ей 1-го января, чтобы поздравить с Новым гадом, а в трубке – чьи-то чужие голоса. Звоню второй тётке, она говорит, так и так, упаковали, мол, её сегодня с инсультом.

Через пару дней звонит и рассказывает:
– Она же там всю реанимацию насмешила. Её оформили, начинают раздевать, а она и говорит, не открывая глаз: «Давненько меня не раздевали мужские руки. Думала, так и умру без свежих воспоминаний об этом».

Я ей вчера по телефону напоминаю про этот случай, она выдыхает дым и говорит: «Ну, да. Я ж чувствую, как они с меня одежду стаскивают. Ты бы слышал, как они хохотали! Это уже потом такой жестяной голос говорит сверху: «Речевая функция сохранена». На этом я и вырубилась».

Тот год у меня выдался куда хуже нынешнего, и когда я вспоминаю эту историю, жить мне становится чуть легче.

UPD: тётка моя уже тогда была седой как лунь, ей под восемьдесят уже было

Моя бабушка и канволярия маялис

0-2Вчера бабушку вспоминали. Годовщина была, 12 лет. Помню, я был прыщавый балбес семнадцати лет от роду, самонадеянно мечтавший о карьере рок-музыканта и (когда-нибудь, когда ума наберусь) писателя. На какой-то из пролетарских праздников, то ли на майские, то ли, напротив, на ноябрьские, бабушка пошла по магазинам – более жест отчаяния, чем сознательное действие, поскольку прилавки всё равно были пусты, а еда, спиртное и сигареты покупались по талонам.

Вернулась и докладывает тётке моей: «Видела торт, но он выглядел не очень, поэтому брать не стала, лучше настряпаю что-нибудь». Я обрадовался, потому что бабушкину стряпню любил, а вот торты той поры – не очень. Тётка выпустила плотное облако табачного дыма, слегка отодвинула его от меня в сторону пальцами с крупными перстнями, и спросила:
– Мама, а как торт-то назывался?

Бабушка нахмурилась, потом посмотрела на нас голубыми глазами, очки «на плюс» делали их ещё больше, потом серьёзно сказала:
– Конвалярия маялис.
– Как?! – переспросили мы хором.
– Конвалярия маялис, – повторила бабушка таким тоном, как будто мы с тёткой утратили разум.
– Мама, – мягко сказала тётка. Так, знаете, с намёком.
Бабушка беспомощно улыбнулась в нас из своего космоса сквозь очки-иллюминаторы и сказала:
– Представляешь, забыла русское название!

Тогда тётка повернулась ко мне чеканным профилем, стряхнула пепел и зычно крикнула в дальнюю комнату, уже своей тётке, которой на тот момент было сильно за восемьдесят:
– Тётя, что такое «конвалярия маялис»?
– Ландыш майский, – басовито ответила тётя Лида, раскладывая на круглом столе пасьянс «Могила Наполеона». Аналоговый, разумеется. Специальными картами, которые мне ужасно нравились, когда мне было лет восемь. Я тогда думал, что они детские.

Вчера напоминаю тётке эту историю, она смеётся: «Ах, милый, помню я тот торт «Ландыш». Редкая дрянь была. Тяжёлый сухой бисквит, тут две мазюльки зелёные, изображавшие стебли, и две горошины жёлтого крема. Отвратительная дрянь». Это моя любимая история про бабушку, кстати. Здесь, как говорится, как в капле воды, ну и так далее.

Семейное

Вчера разговариваю по телефону с тёткой. Вторая моя тётка, младшая, сидит взаперти, сиречь, на самоизоляции, гулять выходит, но только «по своей деревне». То есть в рамках квартала. Очень рвётся помочь, принести что-нибудь вкусненькое, но моя старшая тётка говорит: «Перестань, отдать жизнь за лапшу – это не то, что нам сейчас нужно».

Я хвастаюсь, мол, деликатес себе купил – печень трески. Тут на днях Малышева сказала, что она страшно полезна от всех болезней, поэтому стоит она теперь примерно как печень белуги. А я её обожаю до дрожи, начал открывать банку, миг – и всё в масле, всё, сука, в масле: стол, руки, тарелка, пол, всё вокруг. И эти три мохнатые рожи кружат вокруг, как акулы, и плотоядно так облизываются. «И нам, нам масла и трески!», – кричат.

Тётка говорит: «странно, раньше она стоила сущие копейки, самые дешёвые консервы были. Впрочем, сейчас все гонят монету, хоть из воздуха, главное, чтобы побольше. А я, знаешь ли, ужасно старомодна». Я говорю: «То есть ты сейчас монету не гонишь?». В трубке слышно, как она делает затяжку и сквозь дым отвечает: «Да чего её гнать-то? Она сама от меня бежит всю жизнь, её и гнать не надо».

Вчера слушала фильм «Бег», потому что не видит ни черта совсем, но заметила: мы же росли на радио, на всех этих божественных радиоспектаклях, поэтому я могу легко представить себе, что угодно. Я говорю, мол, помню, как отец мне «Вия» записывал, озвученного гениальным Бабочкиным, который Чапая играл. Интересуюсь здоровьем.

Тётка ахает: «Так терапевт же приходил! Такая бусинка, представляешь, нежнейшая ягодка армянских кровей, лет тридцати. Забился сразу на дальний край дивана и сидит. О том, чтобы пощупать пульс или дыхание послушать, и речи не шло, так он меня напугался». И смеётся, знаете, как все старые курильщики. Но ничего, говорит, сейчас всё закончится, пришлют другого.

Болтали долго, но не наболтались всё равно. Наболтаемся, когда всё закончится. Я очень хочу верить в то, что у всех всё будет хорошо. И вам не хворать. Берегите себя и близких.

Дело табак

Звоню тётке, поздравить с днём рождения, всё-таки почтенный возраст. Разговорились, как обычно, вспомнили предков. Позорю, говорит, породу нашу. Мама, говорит, до девяноста зарядку делала и стряпню затевала. Я говорю: «Прекрати, пожалуйста, ничего ты не позоришь. Просто бабушка не курила никогда, а ты со свои стажем ещё прекрасно держишься».

Тётка смеётся и рассказывает: когда мама (моя бабушка) работала в госпитале (это в войну, разумеется), то первое время они подчинялись наркомату обороны, а не здравоохранения. И им выдавали паёк не только продуктами, но и сигаретами. И, говорит тётка, представляешь, какая-то сволочь позвонила прабабке (маме деда моего, соответственно) и говорит:
— А вы знаете, ваша невестка-то курит!

Бабушка, разумеется, сигареты брала для деда, Николая Фотьича, который кормил всю семью, будучи бухгалтером, и сводил балансы большим заводам. Работа нервная, закуришь тут. Короче, прабабка моя выслушала этот телефонный донос, подняла бровь и ответила в трубку:
— Пфе. Подумаешь?! Я тоже курю.

При этом надо понимать, что баба Рая моя была из старообрядческой семьи, где, по выражению тётки «даже в революцию не матерились». И вот она, такая: «Между прочим, я тоже курю». Резкая, как нате. Слышно, как тётка затягивается сигаретой в трубку и смеётся надтреснутым голосом: «Милый, у тебя были прекрасные предки. Такие характеры! Ты свою породу помни».

Помню, конечно. Конечно, помню.

Моя память как старое пальто

Летом, гуляя с собакой, я люблю смотреть на стрижей. Они куда крупнее ласточек, что жили у нас в деревне, да и солнце в Че не такое жестокое, позволяет разглядеть их во всех подробностях, даже днём. Они кажутся мне подобием этих штук из «Звёздных войн» (хотя, я уверен, тут обратная логика, но всё же).

Чиж в эти минуты честно садится рядом, вздрагивая львиной гривой на слабом горячем ветру, и тоже смотрит в небо. Его карие глаза постепенно наполняются слезами от сосредоточенности. Но звук «стри! стри!» он ловит лучше, чем рисунок полёта, поэтому, тревожно оглядываясь на меня, перестаёт наблюдать за игрой стрижей и бежит нюхать вкусные ссачки чужих собак, на всякий случай повиливая хвостом.

Нет ничего красивее закатного летнего света. И я вспоминаю детство, ласточек, деревенских собак, индюков, устраивающихся спать на ветвях старых яблонь, и квас в эмалированном белом ведре, где плавали куски хлеба. Вчера я получил письмо из прошлого. Из того времени, что минуло тридцать лет назад. Тридцать два, если быть точнее. И я счастлив, что моя память (память писателя) похожа на старое пальто, цепляющее на себя всё на свете: собачью шерсть, старые рыболовные крючки, виноградные косточки, запах солнца, рыбью чешую, оранжевую кожицу алычи, полосатые семечки подсолнечника, кроличьи когти и белые мазки хлопковых нитей.

Кот Вася пришёл и положил мне на колени полосатую голову. И в его глазах я вижу всех своих ушедших друзей: Бельчика, Дружка, Пушка, кота Славку и дуру-индюшку Профуру, и хряка Борьку, что орал в сарае с утренней голодухи, и послушную секту уток, что заходили в арык осторожно, как монахини, боящиеся замочить портки, и буйную ватагу молодых баранов, храбро кричащих баааа перед тем, как перепрыгнуть тонюсенький ручей за школой им. Лермонтова, где темно-зелёными штрихами мелькают шустрые гамбузи. Где в зарослях цветущего тамарикса мы лежали, одурев от винограда, глядя в белое небо с журналами «Наука и жизнь» на коричневых от солнца животах.

Крупная саранча вскакивала на наши острые коленки, чтобы, вспыхнув алым подкладом из-под камуфляжа, улететь к ровным линиям хлопковых полей. А мы смотрели в небо, копались в зубах стебельками вездесущего мятлика, выковаривая остатки свежего чурека, и думали, что это мы, мы сметём всех с лица земли. Молодые, загорелые, задумчивые. Эрегированные, робкие, наглые. С глазами, похожими на золотые медали. С волосами, похожими на одуванчик. С рыболовным крючком в кармане, со свинцовым грузилом в руке.

Святые дураки.

Семейные карантинные новости (бонус-трек прилагается)

Вчера вечером звоню тётке, переживаю, как она там. Она стала совсем стара, но бодрится, делимся маленькими семейными новостями. Я сетую, что читал где-то, как кто-то из чиновников обмолвился, мол, полное снятие ограничений возможно в феврале. Вот, говорю, может так случиться, что до зимы не увидимся.

Тётка смеётся (курит же ещё, поэтому смех такой клекочущий) и говорит: всё переживём, милый, всё. Это ты ещё холеру не застал. В Одессе ж была холера. А тогда, рассказывает она, было популярно дивное танго «На Дерибасовской открылась пивная», и вот на этот-то мотив народные таланты сложили песню, из которой я узнала слово «обсервация». И цитирует песню по памяти. Потом помолчала и говорит: прости, милый, что учу тебя таким вещам. Я говорю: перестань, у меня уже борода седая. Она говорит: никак не могу к этому привыкнуть. Всё переживём, всё.

Вот оно, холерное танго:

На Дерибасовской случилася холера —
Её схватила одна блядь от кавалера.
Пусть Бога нет, но Бог накажет эту бабу,
Что в подворотне где-то видала арабу.
Вот из-за этой неразборчивости женской
Холера прёт уже по всей Преображенской.
Заговорили о холерном вубриёне
На Мясоедовской, в порту, на Ланжероне.
Чтоб я так жил, как мне нужна эта холера!
Но тут врачами была выдумана мера,
Чтоб в страшных муках всем нам не усраться,
Определили нас в одну из обсерваций.
Нет, нам вакцин-таки французских не давали,
Велели, чтобы жопу хлоркой обмывали,
А чтоб имели мы к тому чего смешного,
К нам подсадили даже Мишу Водяного.
Чтоб я так жил, какой обед нам подавали —
Его гуляш вам захотелося б едва ли
Зато еду мы получали троекратно —
Какого хера вы б хотели за бесплатно!
Затем врачи нас всех забрали на заметку,
Велели всем они покакать на газетку,
И как сказала тётя Соня с Молдаванки —
Засрали все, бля, с-под майонеза банки!
Нет, за любовью женской мы-таки не гнались,
Молили бога, чтоб роскошным был анализ.
Какую даму за говно вы б не спросили,
Она кокетливо ответила вам — «Или!»
Вот вам история одной из обсерваций,
Где нам пришлось для государства обосраться,
И вот вам песня поколеньям в назиданье
За ту холеру, что досталась на свиданье
с Одессой-мамой…

Убродно

Вчера тётка моя (да, у меня есть любимая тётка, она уже, увы, совсем стара) обогатила мой же словарный запас дивным сибирским словечком «убродно». На улице сейчас убродно, поэтому я не выхожу, сказала она. Мы оба знаем, что не выходит она не поэтому, а потому что в её состоянии выходить на улицу не стоит, но «убродно» — это такое прекрасное определение ранней весны, что просто нельзя было его не использовать.

Слово это было в ходу у моей бабушки и означало ту погоду, при которой под снегом прячется неприятный скользкий лёд с водой пополам. Мне же в нём слышится и «уродливо», и «ублюдочно» и даже слегка «бредово», так что, на мой вкус, оно исчерпывающим образом описывает раннюю (впрочем, не только раннюю, а, пожалуй, что и любую) весну в наших краях.

У нас тут, конечно, ядерный щит России, и вообще мы виртуозно умеем бороться с облаками брома и рутения, хихикать на метеоритами и сбивать замёрзшим плевком синичек с ветки. Но вот по весне у нас до того убродно, аж зубы сводит.

К счастью, у некоторых из нас есть Целебная Собака, которая помогает пережить эти сложные времена. Портрет весенней собаки прилагаю:

01 02 03

Сегодня ездил жмакать внука.

Внук, как все внуки – умильный, весь из складочек, припухлостей, пальчиков, кряхтений, требований и слюней, в общем, прелесть, а не внук. Тёплый. Пахнет дитяткой. Сын говорит: «Хочешь подержать?». И тут я понимаю, что мне реально ссыкотно, потому что это ж мой внук, не чужой. Как я его буду своими грабками держать, когда он мягенькой такой?!

Но ничего, напряг урогенитальную диафрагму, сжал челюсти и смело подержал младенчика. Пиво ему пока нельзя, тёлочки ему тоже пофигу, рок-н-ролл не слушает (у него, правда, Ed Sheeran в почёте, мне евойная No Diggity, кстати, пришлась по нраву, так что есть контакт) поэтому просто погулюкали, посюси-пусили. Вытерли слюней. Погрызли игрушки. В общем, тусанули, как могли.

Дети показали мне чумовую фиганду: электрическая качалка. То есть в прошлом эти утомительные покачивания, тягостные для спины. Кладешь дитёнка в эту хрень, она сама его покачивает, у неё электронный пульт космического вида, все дела. Аще капец, пацанва. Прогресс так сильно хуйнул вперёд, прямо варпнулся через тернии к звёздам. Корабли перестали бороздить, а прямо так вииииу.

Я ж как вспомню эти марлевые подгузники-треугольнички, которых нужно было каждый вечер постирать на руках 13-15 штук детским мылом… У меня, по-моему, кожа на пальцах не зарастала нормально месяцев шесть, или больше. Приходишь с вечерней тренировки, пузо болит набитое, ноги не держат, еблище расхлестано вечно с левой, почему-то, стороны, а тут —подгузники. Стираешь их и думаешь: только бы сейчас не уснуть и об край ванны красоту лица не усугубить.

А игрушки?! У внука какой-то конь, который мыргает огнями, играет песенки и может как мой disco-ball зайцев по всей комнате пулять. Я как вспомню… Тётка сыну в 92-м году из Гермашки прислала обнимающихся махровых птичек, похожих на сиамских близнецов, у которых из общего ануса торчала верёвочка. Тянешь за неё — звучит колыбельная. Так то ж было чудо чудное, диво дивное. А коляски?! А бутылки-поилки?

А все говорите «плохо живём». Да заебись живем, главное, чтобы не болел никто. И чтобы любовь. И мир. Айнанэ.