Слегка философский пост о русской жизни

Как-то раз я трудился в одной своеобразной организации, где вместо столовки был свой небольшой ресторанчик для внутреннего пользования. Скучаю по нему до сих пор, ибо готовили там божественно. Но речь не об этом.

На раздаче там стояла крупная женщина с пергидрольными волосами при всегда отросших, разумеется, корнях, с густо подведёнными глазами, золотой коронкой и широченной улыбкой. Она очень заразительно смеялась, как мне помнится. Как её звали, я позабыл, помню, что она была из породы тех женщин, к которым слово «баба» подходит не оскорбительно, а просто как определение той точки в пространстве, которую они занимают в гуще остальных людей. В этом «баба» (применительно к ней) чувствовалось бы нечто тёплое и уютное, как в нагайбакских алых куколках из домотканого полотна или краснощёкой фигурке той бабы, что садят на чайник, чтобы сберечь тепло.

И тут на работу взяли девушку чуть за двадцать из породы «пися модная». Губы, татуаж бровей, нарочитое декольте на грани приличия, тщательная укладка в восемь утра, и, главное, то неподражаемое снисходительно-брезгливое выражение лица, что превращает вполне человеческое себе, милое девичье лицо в ебальник. Лебедицею она подплыла за завтраком к раздаче, покачивая анорексичными бёдрами и лениво молвила (всё с той же брезгливо-снобской интонацией), делая губы колечком:
— Ну и чё у вас каша сегодня сладкая или солёная?

Баба повернулась к ней, уперев руки в спелые бока, подняв бровь облила писю с головы до ног холодным взглядом, потом цыганисто блеснула золотом в рту и совершенно по-матерински ответила:
— Эх, милая моя. У настоящей каши в том-то весь и вкус, что она одновременно и сладкая и солёная.

Она помолчала, опустила голову и руки, вздохнула и добавила:
— Как и вся наша жизнь русская.

Часто вспоминаю эту сцену.

Серое пальто

А вот вам ещё одна «холодная зелёная уральская помидорка». Случайно образовалась. Болею, сопливлю, хандрю, вот и наваял:

Когда мне было лет семнадцать или восемнадцать, я носил страшно модную тогда причёску mullet, серое драповое пальто, тяжёлые ботинки и открывал для себя блюзовую музыку: мрачные и жёсткие песни Вилли Диксона. Spoonful, Backdoor Man, I’m Ready. Пропитанные безнадёгой и яростью.

В те времена молодые люди постоянно определялись: кто ты есть? Металлист? Панк? Хиппи? Это почему-то казалось ровесникам ужасно важным, этому посвящали фольклор, об этом рассказывали анекдоты, это воспевали в подъездах.

Страна болела. Тогда мы ещё не предполагали, что болезнь затянется надолго и, повизгивая от радости, отважно бросались в ещё вчера запретные волны: слушали всё подряд, прокалывали разные места булавками, пили портвейн и прочим образом издевались над родительскими представлениями о порядочности. Но вот этот постоянный нерв «кто ты?» отчего-то отравлял эти подростковые приключения.

Кто ты? Неформал?
Нет, я просто люблю своё серое пальто.

Панком я пробыл ровно неделю, успев за это время обзавестись первой в Че бейсболкой, которую купил прямо на улице у какого-то чувака явно неместного вида. Он думал, что я хочу его ограбить и очень обрадовался, когда я дал ему каких-то денег. Чуваковый страх до сих пор меня удивляет: в ту пору я имел модную ныне костлявость и опасность представлял только для пивных бутылок.

Ещё мне удалось забрать за долги у одного бухарского еврея (да-да, вот так всё экзотично) косуху. Разумеется, она была обшарпанной и неудобной, но это никак не снижало градуса её крутизны. Вы только представьте косуху и бейсболку в сумасшедшем 89-м году? Зайти в таком виде в троллейбус в час пик – почувствовать себя собратом Матиаса Руста на Красной площади. К счастью, я вовремя понял, что панк-рок я не люблю совершенно. В момент, когда осознал, что нет силы, которая заставит меня послушать ещё хоть одну песню Ramones.

Помогло и высказывание Дали, вовремя где-то прочитанное. Он увидел в Нью-Йорке панков и оставил в дневнике высказывание в духе: «Этот мир и так говно, а панки хотят быть говнее самого говна». Я вернул косуху её черноглазому владельцу и снова надел любимое серое пальто. Ну какие могут быть Ramones, когда Стиви Рэй Вон и его братец Джимми, Мадди Уотерс, Роберт Крэй и прочие корифеи?

Как-то раз я попал на свадьбу к одному товарищу, невесте которого дядя-пограничник отправил из Грузии контейнер настоящего вина. В то время, когда болгарской кислятины-то без битвы купить было невозможно. Разумеется, я надегустировался, как спелая виноградная гроздь. Помню, вытянул руку, чтобы поймать такси и тут же обнаружил под ладонью разделительную полосу улицы им. Якова Свердлова (дело было в Свердловске, который ещё не стал Екатеринбургом).

Домой в таком разухабистом виде возвращаться ни в коем случае нельзя. В качестве тихой гавани я избрал квартиру одной приятельницы, которая, на мою беду устроила дома «квартирник» одного известного рок-барда, покидавшего Родину навсегда и по этому поводу дававшего прощальную гастроль. Надо отметить, что покидал он Родину потом ещё не раз, мотаясь туда-сюда, как шаттл «Агасфер». И всегда давал самую прощальную гастроль на свете.

Тем вечером, в небольшой хрущёвой «трёшке» набилось больше семидесяти поклонников. Рок-бард оказался до того заунывным и пафосным, что хотелось написать ему на лбу неприличное слово. Поклонники оказались на удивление разнообразны: застарелые хиппи, самомумифицировавшиеся ещё в конце 60-х, скороспелые панки, среди которых, например, был чувак, который после армии стал одним из героев козыревского рокапопса.

О, вспомнил, там ещё были «диггеры»! Мальчики-мажоры, дети партийных бонз, которые типа «закапывали свои чувства». Закапывали они, блджад! «Диггеры» употребляли опасные таблеточки и слушали бесчеловечную дрянь (с моей личной точки зрения, разумеется), типа Einstürzende Neubauten и тому подобное. Уныние и тоска. Своё никчёмное существование они оправдывали тем, что в спецшколах наизучали всяких языков и могли с лёту разбирать тексты своих скрежещущих кумиров. Что, кстати, не делало их ни веселей, ни интересней.

От душащего человеческого разнообразия хмель моментально меня оставил. Чтобы попить воды, я двинул на кухню, где дули шмаль какие-то юные отбросы, и тут мне снова задали этот извечный, убийственно-раздражающий, тупой вопрос: «Ты кто?». В смысле, к какой неформальной группировке я принадлежу. Пока я соображал, что ответить в этот раз, из простенка между холодильником и мойкой материализовался какой-то мятый человеческий окурок и с пафосом народного поэта сказал:
– Ты понимаешь, что тут сейчас – весь цвет хиппанской и неформальной тусовки (слово «тусовка» тогда тоже было остромодным; да и вообще, я должен был, по идее, онеметь от восхищения и от близости к джинсово-дырявым гениям)? И тем не менее, ты тут – самый индепендовый чувак.

В костюме-тройке-то? Конечно. Как просто, оказывается, стать «самым индепендовым чуваком», подумал я. Никаких талантов не надо, вот этих резаных вен, стихов с надрывом, самоварной химозы и романтических рок-подвигов.

Не надо делать ничего. За тебя все всё сами придумают.

– Я сам себе субкультура, – гордо ответил я, завернулся в серое пальто и ретировался из гнезда «диггеров», послав милой хозяйке флэта воздушный поцелуй.

И ничему же жизнь не учит! Три десятка лет прошло, а идиотская подростковая привычка периодически сыграть в Байрона на утёсе никак не выветрится… Я, разумеется, овладел навыками социальной мимикрии в нужной степени. Даже разными профессиями овладел. Завёл такую же придурошную, как я сам, собаку-социофоба.

Однако, по сей день мне кто-нибудь да задаст вопрос «ты кто?». А потом сам себе объяснит, кто я.

И ещё каждую осень я собираюсь купить серое пальто. Почему всё не куплю – сам не знаю. Видимо, ответ иррационален как и сама эта серая дождливая мечта.


 

это был очередной кусок из книги «Холодные зелёные уральские помидоры», которая увидит свет в электронном виде уже в этом году. Тьфу-тьфу-тьфу.

экстремальное комнатное жывотноводство

Помню, ребёнком проживал я в одном диком и страшном пригороде, где все цивилизационные точки были три тюрьмы, да восемь шахт. И был у меня там товарищ по играм в индейцев с литературным именем Владимир Дубровский. Честно. Прихожу я к нему как-то, звоню в дверь, а он орёт откуда-то их глубины хаты: «Заходи, открыто».

Зашёл я, ору ему с порога: «Вовка, ты где?!», он выходит из ванной, весь в задумчивости и говорит, пойдем мол.
— Решил я, — говорит, — хомяков искупать. Погрузил в ванну, открыл воду тёпленькую, а сам отвлёкся слеганца. Вспомнил через пятнадцать минут, думаю, всё, кирдык зверушкам.
— И чего? — спрашиваю. — Помэрла панночка?
— Да вот бы нахуй, — сказал Вовка и театрально расппахнул дверь.
В ванной стоймя, столбиками плавало штук восемь хомяков. Раздутые защёчные мешки придавали им какую-то важность. А между ними плавала пара уже подраскисших бумажных корабликов.
— И долго они так?
— Да с полчаса уже.

Потом мы их достали и накормили до отвала, не стали ждать, пока они как «Варяг» на грунт залягут, пожалели. А вообще, я зверушек всегда жалел. Они же балбесы смешные. Особенно некоторые.

ещё немного о семье

С тёткой сегодня чего-то заспорили про историю семьи. Она рассказала о прабабушке. Прабабушку я помню уже совсем старой, но до тех пор, пока не она ослепла, баба Варя ещё кетменём на огороде махала — дай дороги. Кетмень и без того немаленький, а когда на него ещё глины налипнет, вообще с молот Тора весом. И ничего.

Звали прабабушку Барбарой. Гордая была. Когда первую жену моего прадеда убил какой-то бродяга (так его, ката подлого, и не доискались) и прадед остался с детьми на руках, то долго её уговаривал. У меня в памяти отложилось, что и у неё были свои дети, но тётка отрицает. Факт, в котором мы сошлись — когда прадеда забрали на империалистическую, то баба Варя осталась с четырьмя ртами на руках.

И тут у неё украли корову. Катастрофа. Просто полный швах. Она посмотрела на четверых пострелят. Не знаю, о чём она думала в тот момент. Но она не стала паниковать, вышла на крыльцо и начала слушать. И выслушала свою корову. По голосу опознала. И пошла по селу. Нашла тот дом. Смелая, полтора метра ростом. Вошла тихенько с огорода. Видимо, что-то шептала корове, по морде гладила, и также тихо вывела её задним двором. И домой. Поставила кормилицу в стойло, вернулась в дом, оправила детям одеяла, зарядила мужнино ружьё, перекрестилась и села напротив входа в хату. Ждать. До утра глаз не сомкнула. Не пришли.