Задумался

Половина бед в моей жизни произошла потому, что я излишне доверял людям. Вторая половина — потому что я им не доверял. Вероятно, мудрость понять, кто и чего стоит – одна из самых ценных магий на свете, о которых только стоит просить.

Записки фенолога

Вы пишете, что я слишком редко делюсь интимным, а как же так, тут же соцсети, тут принято бегать в трусах наизнанку. Ну, извольте. Приоткрою цветастую занавеску над своей слегка девиантной личной жизнью.

Сегодня чуть свет согрел себе водички тёпленькой, чтобы навести блеск на уже неновые пожелтевшие клыки. Как вы понимаете, чистить зубы ледяной водой – так себе удовольствие, а воду дадут (Даждьбог и Перун, не подведите) только послезавтра. И я никак не могу ждать до послезавтра, потому что как бы я ни был дик и алчен до жизни, в детском садике мне накрепко вбили две мысли: а) учёт и контроль есть основа социалистического хозяйствования и б) зубы надо чистить каждый день. Даже если их уже не так много, как раньше.

Согрел водички, поставил кружечку на бортик ванны, промыл ясны глазоньки ледяной водой, а потом ею же зубы и почистил. Как самурай при Сэкигахаре, корча страшные рожи и крича. Потом взял тёплую воду и на кухню отнёс, неиспользованную. Это примерно всё, что нужно знать о человеке, который два дня не спал в силу превратностей погоды Южного Урала.

Электрочтение

decollete_dekoltee_ipad_pad_tablet_x_ray_bosom_bra-487333.jpg!dА ведь как-то незаметно стукнуло десять лет с тех пор, как я перестал читать бумажные книги. Помню, купил Kindle и сразу прочёл в десять раз больше текстов, чем за год до этого. А потом мне подарили айпад и началась другая эра.

Помню, когда «Ахмерова» писал, нужно было шерстить очень много источников, и так пригодилась функция сделать пометку в iBook. Прямо песня. А на прошлой неделе оборудовал себе маленькую модель рая — купил в Кастораме два шезлонга и поставил их на лоджии, а моя любимая девушка поставила рядышком пару горшков с цветами и устроила столик. И теперь прямо Эдем. Прохладно. Тенисто. Зелено.

Я читаю Дэвида Митчелла и, поскольку это не бумага, то сразу могу посмотреть, как выглядит малиновка и как она поёт, найти хит The Smith’s или Talking Heads, посмотреть, как выглядит типичный пейзаж Уэльса или что угодно вообще. И мне это нравится.

Спору нет, есть гениально сделанные бумажные тома. Например, «Русскую Швейцарию» Шишкина я не представляю в электронном варианте. Или классиков. Но электронное чтение просто обожаю. Да-да-да, я знаю про запах бумаги, шелест страниц и вот это всё. Но я люблю текст. И за текст поднимаю свою вечернюю кружку пива, глядя на истомлённый тридцатиградусный жарой Челябинск из своего снобского шезлонга за 950 рублей. Чин-чин!

Дорогой дневничок

Мой редакторский кабинет находится в цоколе, поэтому из окна открывается милый глазу вид на газон и густые кроны дерев. Когда я окончательно охреневаю от постоянного сидения у компьютера, то достаю из рюкзака какие-нибудь сендвичи и иду к подоконнику жрать и услаждать уставшие глазюки лицезрением ландышей и прочей зелени.

В первый раз ко мне из ландышей пришёл серый, мышастой масти, кот и взглядом спросил, с чем у меня бутерброды. Я ему честно ответил, что котов много, а я один, поэтому котам я оказываю помощь адресно. У меня уже находятся на иждивении один немолодой кот и одна гиперактивная котильда, на этом я считаю свой долг перед котским сообществом исполненным.

Кот вздохнул и пошёл в соседний подъезд в поисках более сердобольного человека. На следующий день вместо него, мышастого, пришёл уже другой. Чёрный. С тем же вопросом. Я нахально откусил кусок и с набитым ртом сказал ему, что много их тут ходит, а я живу по заветам моего кумира Джо Триббиани и не делюсь едой. Иди, говорю, и скажи остальным вашим, что тут ловить нечего. Ишь, чо.

На следующий день прилетели алчные уральские голуби, которые сказали, что ветчина их прельщает, вельми понеже, гур-гур-гур, вот это всё. Я хотел сказать котам, что они могут пообедать голубями, если хотят, но котов не было. Ушли. Выходит, у них отлично налаженная информационная сеть и коты не то, чем кажутся.

Но главное – специфическое «челябинское» выражение лица работает. И так будет с каждым. На работе уровень моей суровости вырастает до 80 lvl. Жаль, что тут нельзя грабить корованы. На этом передача «В рабочий полдень» заканчивается. Stay tuned, guyz.

Новости самоизолированного города

Сегодня в парке видел женщину с собакой. Женщина как женщина, в маске. А вот на собулю дворянской породы она надела здоровенные очки как для страйкбола, только в алой оправе. А ещё на площади видел женщину в оранжевой маске с чёрными кружевами. Жизнь-то продолжается, товарищи!

Сон мне жолтые огни

к пездам
Щас проснулся в холодном поту. Снилось, что выпиваю я с какими-то лялями в ночном клубе с интерьером в стиле «ар деко», и тут в город входят толпы каких-то людей в форме Первой мировой, начинают обильно стрелять и швырять бомбы. И было их реально дофигища. Ну просто реально некуда бежать.

Ляли в рассыпную, виски пролили, я в панике, люди бегут как куры по всей этой здоровенный торговой галерее. Всюду содом, бабах и диарея. Я попытался выбраться через крышу, связав из скатертей подобие верёвки, но увидел, сколько там ещё этих неприятных чуваков с примкнутыми штыками, принял волевое решение и отпустил верёвку.

Проснулся, проверил: не насрал ли от ужаса в постель? Нет. Мужественный. Не насрал. Вы прослушали отрывок из передачи «Дурацкие откровения провинциального писателя М.».

Про карантин

Я шёл и думал о том, что те шесть-восемь лет, что я провёл на фрилансе, были хоть и непростыми, но очень счастливыми годами. Потому что мой дом – это моё счастье, мой мир, моя тихая гавань. Конечно, я крепкий бесхозяйственник и живу в руинах. Но мои руины мне дороги, они полны уюта и неги. И я реально не понимаю людей – так я думал, пока шёл – которые не знают, чем занять себя дома.

Потом я остановился и вспомнил разные дома, в которых я некогда бывал. И отчего-то в памяти всплыла длинная вереница безликих интерьеров, отличавшихся друг от друга едва ли сильнее, чем яйца в грохотке: вычурные потолки с точечными светильниками, с люстрами, пародирующими люстру в Оперном, тяжёлые шторы, нарядные как халат бухарского эмира и под ними тонкая поддёвка из органзы, как ночнушка. И ламбрекен. Обязательно ебучий ламбрекен. С золотой каймой, или, там, с бахромой, как на старом торшере.

Мысленно я прошёл по этим комнатам и понял, что будь я вором, забравшимся туда, попросту бы не смог узнать, кто тут живёт. Одинаковые как гостиничные номера, с дорогим ламинатом и столами «из массива», ячейки для ночёвки. И снова ёбаный, сука, ламбрекен. О, я ж совсем забыл! Мебельная стенка! Ме-блядь-бе-блядь-льная стенка! Она может быть разной формы, высокая или низенькая, но это она – Святой Грааль отцов и дедов. От шерстяного алтаря – Ковра на стенке – большинство уже избавилось, но вера предков сильна.

Я не понимаю людей, которые не знают, чем занять себя дома. Возможно, это шанс посмотреть на ёбаный золотой ламбрекен и задуматься над тем, что если ты не знаешь, что тебе делать дома, то это – не твой дом? Или это вообще не дом? Не, я понимаю, что если у тебя трое детей и ты живешь вместе с ними и женой и тёщей и козой в однокомнатной хрущёвке – то тут вообще не до скуки. Тут бы с ума не сойти. Но я шёл и почему-то подумал о тех «нормальных людях», которым нечем занять себя в более комфортной обстановке.

А потом я перестал думать обо всякой такой фигне, потому что меня дома ждут мои ласковые и добрые звери, которым надо купить говяжьего фарша, и любимая девушка, которой надо купить сигарет и кофе. Только вот ебучий ламбрекен привязался, блядь, как липучий эстрадный шлягер. Ну-ка фу. Ну-ка, пошёл нахуй, пошёл, сука, висит он мне тут, золотом блестит своим ебучим.

Продолжаю вести наблюдение

Иду, вижу: передо мной идёт девушка с розовыми крылышками за спиной. Подумал: хорошо, что сейчас не эти ваши сладкие советские времена и ей никто не набьёт за это лицо, не наговорит гадостей, не нашипит ей вслед ничего. Просто тёплый день и девушка с крылышками. Хорошо.

Иду, вижу: крупный мужчина кричит в телефон, мол, пошла ты нахуй со своей ревностью, нехуй меня ревновать. И ещё тебе скажу: я тоже тебя ревновать не буду, нахуй надо. А знаешь, почему? Потому что я – самодостаточный. Я уже лет пять на собственном лексусе езжу.

Иду, вижу: идёт крупный парень в очках и без шапки и читает на ходу глянцевый журнал. Бумажный глянцевый журнал. Когда я обгонял его, он повернул ко мне очкастое лицо и сказал: мужик, у меня пуля в голове. Понял? У меня пуля в голове. Я подумал: ну этот-то хоть честно признался, а сколько их таких просто так по улицам ходит?

Ну и напоследок. Если бы мне кто-то лет тридцать назад сказал, что ко мне в Челябинске (!) подойдёт негр (!) и на английском языке (!) начнёт просить милостыню – я бы нахуй послал. И был бы неправ. Потому что подходил, мерзляво ёжился, просил денег. Я потом долго озирался по сторонам. Нет, вокруг был ни Детройт, ни Филли, вокруг по-прежнему был родимый Челябинск.

Вы прослушали кусочек радиоспектакля «Провинциальный писатель М. в естественной среде обитания».

Всюду жизнь

Как я провёл этим днём:

Ехал на такси из пловной в кальянную, а у водителя на руках сидела маленькая чёрная собака с огромными, как флаги, ушами. «Сейчас, Юки, заедем в КБ, я тебе какого-нибудь «Феликса» куплю», – сказал пожилой водитель. «Она всегда с вами ездит?», – спросил я. «Не, просто сегодня все из дому рано разъехались, а ей скучно, она лаять начинает и выть. Вот и приходится. А то ж они могут и жалобу коллективную написать. Она же, простите за выражение, пиздец дома устраивает». Устроительница пиздеца на вид выглядела килограмма на два. И уши эти ещё. «Сейчас-сейчас, высадим мужчину и покормлю тебя», – ласково сказал водитель. Юки высунулась в приоткрытое окно и пошевелила усами.

А потом радио мне сказало, что нам с вами нечего бояться, потому что есть такое лекарство – арбидол. И оно прям настолько чудесное, что даже короновирус лечит. Так что мы в безопасности, пацаны. Лимон, мёд, аскорбинка и арбидолом сверху заполировать и всё. Короновирусу кранты. Надо китайцам подсказать, а то они-то не в курсе, что у нас такой вот кайнд оф мэджик есть. С нами бог.

На этом мысль останавливается. Сейчас по радио исполняется «Time to say goodbye» Сары Брайтман и Андреа Бочелли. Очень духоподъёмно. Выходной – это хорошо. PS а вот и Queen со своим Kind of Magic. Они мои мысли читают что ли?

Не пропадёт ваш скорбный труд

Декабристы, как ни странно, оставили светлый след в моём девиантном детстве. Правда, сначала туда прокралось наше всё — Александр Сергеич, а остальные на уже унавоженную им почву, так сказать, припёрлись. В один холодный весенний день меня приняли в пионеры и я поехал в Копейск, похвастаться бабушке красным галстуком.

Потом мы, разумеется, с пацанами пошли на болото, чтобы вывозиться в тине и грязи, построить шалаш из камыша, ловить мормыша и личинок стрекозы, запекать в костре картошку, в общем, заниматься всем тем, чем обычно занимаются десятилетние люди.

Потом мы замёрзли и пошли, как были, в тине и травяном соке, к Сане. Или Лёхе, или Серёге, за давностью лет уж не помню, как их звали. Не важно. А важно, что когда с черно-белого телевизора поднимаешь кружевную занавеску, там показывают кино. Телевизор тогда был полным говном, конечно. Всего два канала, которые в обед не показывают (у них же обед), по обоим каналам сплошной кобзон, какое-то документальное говно и новости про рост надоев. Всегда.

А тут вдруг, внезапно, кино. Это был «Дубровский» и оказалось, что вся эта история с медведем и пистолетом, с униженным отцом и местью, и передачами записок Маше через тайное дупло — это лучшее в мире зрелище для пацана. Так я полюбил Пушкина. А потом я попытался его читать (всяко лучше, чем смотреть про неуклонный рост надоев под завывания Зыкиной) и первое, что прочёл, был «Граф Нулин», так моя любовь окрепла и вознеслась до небес, потому что это гомерически смешная поэма.

И так мы добрались до декабристов, через тернии и звёзды моего унылого и страшноватого детства. В библиотеке мне попалась книжка про декабристов и Пушкина, посвящённая их домашним альбомам. У них было такое популярное развлечение — раз уж ты пришёл в гости, выпил хозяйского лафиту, в декольте чужой жене заглянул, да ещё и съел, что нашёл, будь добр, изволь в отместку в альбоме стишок накропать или там рисунок какой нацарапать.

У девочек в моём классе такая болезнь называлась «анкетки» — толстые тетрадки, полные сопливой чуши, принцесс и завитушек. Ну и чо там декабристы ваши, брезгливо протянул я и открыл книжку, потому что там ещё и Пушкин был, а он был пацан, что надо, и трость его весила целый пуд.

И оказалось, что они все, сука, художники и поэты! Все! Все до единого! Что они рисуют как боги и пишут почти как А.С., все эти Кюхли, Пестели и прочие рылеевы. Короче, когда я отдавал книгу обратно в библиотеку, в моих ушах играла траурная музыка. Они оказались живыми, эти чуваки со смешными бакенбардами. Они не будили Герцена, они рисовали, пили шампанское и ухаживали за тогдашними дамами, позволяя себе фривольности. Ну и воевали, конечно. В охренительно красивых доломанах, с щёгольски наброшенными ментиками, в начищенных киверах, с блестящими саблями на охренительных конях.

Такими они и остались в моей памяти. Какими-то живыми. А, вспомнил. Я тогда до смерти хотел научиться рисовать что-то более осмысленное, чем палка-палка-огуречик. Поэтому меня так и зацепил тот факт, что в том кругу это умели делать все, а я, как дебил, какой-то сраной мраморной головы изобразить не могу, не то, что живого человека, сплошные имбецильные круги и «соломенные штрихи». Потом научился, конечно, но это уже другая история.