Моя память как старое пальто

Летом, гуляя с собакой, я люблю смотреть на стрижей. Они куда крупнее ласточек, что жили у нас в деревне, да и солнце в Че не такое жестокое, позволяет разглядеть их во всех подробностях, даже днём. Они кажутся мне подобием этих штук из «Звёздных войн» (хотя, я уверен, тут обратная логика, но всё же).

Чиж в эти минуты честно садится рядом, вздрагивая львиной гривой на слабом горячем ветру, и тоже смотрит в небо. Его карие глаза постепенно наполняются слезами от сосредоточенности. Но звук «стри! стри!» он ловит лучше, чем рисунок полёта, поэтому, тревожно оглядываясь на меня, перестаёт наблюдать за игрой стрижей и бежит нюхать вкусные ссачки чужих собак, на всякий случай повиливая хвостом.

Нет ничего красивее закатного летнего света. И я вспоминаю детство, ласточек, деревенских собак, индюков, устраивающихся спать на ветвях старых яблонь, и квас в эмалированном белом ведре, где плавали куски хлеба. Вчера я получил письмо из прошлого. Из того времени, что минуло тридцать лет назад. Тридцать два, если быть точнее. И я счастлив, что моя память (память писателя) похожа на старое пальто, цепляющее на себя всё на свете: собачью шерсть, старые рыболовные крючки, виноградные косточки, запах солнца, рыбью чешую, оранжевую кожицу алычи, полосатые семечки подсолнечника, кроличьи когти и белые мазки хлопковых нитей.

Кот Вася пришёл и положил мне на колени полосатую голову. И в его глазах я вижу всех своих ушедших друзей: Бельчика, Дружка, Пушка, кота Славку и дуру-индюшку Профуру, и хряка Борьку, что орал в сарае с утренней голодухи, и послушную секту уток, что заходили в арык осторожно, как монахини, боящиеся замочить портки, и буйную ватагу молодых баранов, храбро кричащих баааа перед тем, как перепрыгнуть тонюсенький ручей за школой им. Лермонтова, где темно-зелёными штрихами мелькают шустрые гамбузи. Где в зарослях цветущего тамарикса мы лежали, одурев от винограда, глядя в белое небо с журналами «Наука и жизнь» на коричневых от солнца животах.

Крупная саранча вскакивала на наши острые коленки, чтобы, вспыхнув алым подкладом из-под камуфляжа, улететь к ровным линиям хлопковых полей. А мы смотрели в небо, копались в зубах стебельками вездесущего мятлика, выковаривая остатки свежего чурека, и думали, что это мы, мы сметём всех с лица земли. Молодые, загорелые, задумчивые. Эрегированные, робкие, наглые. С глазами, похожими на золотые медали. С волосами, похожими на одуванчик. С рыболовным крючком в кармане, со свинцовым грузилом в руке.

Святые дураки.