История несостоявшейся любви. 

Иду через старые кварталы, такие, по-моему, в каждом городе есть — желтые двухэтажные бараки, построенные трудармейцами, вперемешку с хрущёбами, всё это густо поросло бояркой и сиренью, вон тут — бельё чьё-то сушится вперемешку с лиловыми трениками, там — почтовые ящики, ещё дальше дети на мерзко пиликающих качелях. Лето. Плюс двадцать четыре и пахнёт липовым цветом. 

И тут идёт тигровый питбуль, сука. Здоровенная такая, видно, что пожилая, но даже поживший питбуль без ошейника — это так себе попутчик. Ей навстречу бодро выбегает той-терьер, а у него ещё и хвост не купирован, это делает его ещё жальче, потому что эта кралечка на жопе, как заблудившийся лишний мизинчик, ой всё. И он ещё гордо так, иноходью. Ой всё опять. И давай с нею дружить, ну то есть как дружить, носом в жопу, как у всех приличных собак. Размером кавалер примерно с её нос. 

Я огляделся, на роль хозяина питбулихи мог претендовать только согбенный старец мафусаиловых лет, опиравшийся на две клюки и двигавшийся примерно со скоростью два аршина в час. И тут от подъезда скрипучий голос:
— Роня, скотина такая, быстро ко мне! 

Оказалось, Роня — это миниатюрный собачий казанова а нарядной алой шлейке, а его хозяйка — пьющая по виду и уже гашеная прямо щас (было около часу дня) женщина неопределённых лет, возможно, она проспиртовалась настолько, что ещё Ленина видела. А возможно, и не видела доцифровой эпохи, всё так сложно, с этой «палёнкой». 

— Роня ко мне, паскуда, я с тебя шкуру щас сорву! Твою мать, глухая дрянь, ко мне, я сказала! 

Проклятия множились, но ни слова мата. Роня смирился, подошёл к хозяйке и та (уже ласково):

— Вот, паскудник не будешь рыло своё куда попало макать. Не твой размерчик. 

 Пауза. Потом с задумчивостью и даже некоторой тоской и умудрённостью:

— Да и вообще… Старовата для тебя эта девочка.