Третье письмо невидимому другу

Сегодня я проснулся от перезвона церковных колоколов. Кого-нибудь наверняка бы растрогал такой способ пробуждения, сердце бы его сладко вздрогнуло и издало есенинский мелодичный стон. Но мое сердце чуждо всей этой березовой лирике. Вероятно, если б его попытался разжевать какой-нибудь каннибал, он бы потом полчаса выковыривал из клыков всякие горькие жилочки, поражаясь тому, сколько всякой несъедобной хуйни можно встретить в таком неожиданном месте.

Так что вместо троекратного креста, я осенил себя сонным почесыванием яиц. Увы, мой друг, я совершенно антинародный персонаж, как, впрочем, и ты. Особенно, если под народом понимать эту несъедобную лубочную смесь из залихватских причитаний Надежды Кадышевой, церемоний «Шансон года в Кремле» и прочих приблуд, типа тех ароматизаторов-елочек, что сельские таксисты так любят привешивать под зеркальцем. Тебе, кстати, никогда не приходила мысль о том, что в этих «елочках» должно быть что-то наркотическое? Это бы хоть как-то извиняло пристрастие местной шоферской братии к этой приторной хуйне.

Я лежу в комнате с розовой мебелью. По далеким горам ползут ленивые солнечные пятна. Подоконник нагрелся и в комнате отчетливо пахнет сосновой смолой. Здесь тепло, но не жарко и всюду, кажется, разлита лень и сонливость. Жаль, что тебя здесь нет, хотя… Мы оба знаем, что, по-большому счету, здесь совершенно нехуй делать.

Да, разумеется, тут горный воздух, бабульки продают какие-то монструозные грибы, словно срисованые из «букваря», повсеместно в глаза бросается красота, заставляющая вспомнить сказы Бажова. Но, повторюсь, за исключением любования первобытными горами — говорят, это самые древние горы в мире — делать тут абсолютно нехуй. Разве что бухать и предаваться невинному адюльтеру. Но первое мне почти недоступно в силу медицинских причин. А доспехи донжуана я сложил в чулан по доброй воле.

Остается перебирать старые черновики, пытаясь сложить их в удобоваримый паззл на небольшом экранчике коммуникатора. Ты, кстати, зря смеешься: вчера я наколотил на нем довольно сложную таблицу и настолько охуел от неожиданности, что позволил вовлечь себя в авантюру с распитием пива. Все-таки местный воздух сказывается. А сегодня лежу в пижаме, попиваю вишневый сок и откровенно ленюсь. Говорят, сегодня воскресенье, но я не различаю дней недели, я делю их на интересные и неинтересные.

На стене соседнего дома чья-то недрогнувшая рука начертала белой краской: «Пацаны! Угорайте по-своему!» и, кажется, это лучший совет, оставленный нам безвестным дворовым мистиком. Даже в этих дозевсовых первобытных скалах мы бы с тобой угорали по-своему. Черт! Мне не хватает нашей с тобой музыки, нашего культа еды и долгих вечерних разговоров. Возможно, я скажу крамольную вещь, но мне не хватает этого даже больше, чем секса. Так что, зная меня, ты можешь представить глубину тех приступов тоски, что иногда накатывают в стремное время, когда день уже на излете, а вечер еще не наступил. Хорошо, что я — буддист, и депрессивные состояния не прилипают ко мне, стекая как серая мыльная вода. Так что не волнуйся за меня, пожалуйста.

Но по дороге домой мне все кажется, что если я тряхну головой, из нее горкой мусора посыплются обрывки чужих аудио-визуальных кодов: уебанские джинглы «Русского радио», китайские собачки, что полупаралитично потряхивают головенками на «торпеде» жигулей и серые комки извечной провинцальной тоски, начинающейся и оканчивающейся омерзительным девизом «ничего нельзя изменить».

Засим, остаюсь всегда твой, М. Антинародный прожигатель жизни. Да, и помни, пожалуйста, что несмотря на блядские глазенки, внутри я практически святой. Хотя здесь в это никто не верит. Дурачки.